— Мэр приказал по поводу твоего дня рождения устроить гигантский фейерверк, а Палаццо-Веккьо — помнишь, где башня и резиденция мэра? — украсить горящими факелами, как сказочный замок...

Серьезный малыш молча слушал, вытаращив глаза. Он все еще не мог говорить от волнения, когда они вышли в синюю ночь и встали у теплых перил на мосту Санта-Тринита. Сотни семей заполнили набережную; малыши восседали на плечах отцов. Когда огни фонарей погасли, первый гигантский шар розового и золотого света взорвался и обрушился вниз, навстречу собственному отражению в черной воде. Джованни был слишком поражен, чтобы присоединиться к хору охов и ахов. Тото, увидав толпы народу, быстро почуял подвох, но его брат в состоянии немого изумления оставался глух к его насмешкам.

Когда отец, крепко придерживая, поставил его на перила, Джованни повернул неразличимое в темноте на фоне сверкающего зеленого неба лицо и прошептал:

— Папа, вот здорово, правда?

Конечно, начав учиться в школе, они быстро узнали, что святой Джованни — это святой Иоанн, покровитель Флоренции, но та шутка стала семейной традицией.

— Смотри-ка, мэр опять оказывает тебе честь!..

В этом же году, хотя инспектор изо всех сил старался, чтобы все было как обычно, он только что — в соответствующем настроении — вернулся из Неаполя с похорон Эспозито. Гварначча заказал праздничный ужин у Лапо, как обещал, но почти жалел об этом, потому что закрытые ставни и табличка «Продается» на дверях мастерской обувщика служили во время ужина постоянным напоминанием, что только второй инфаркт освободил Перуцци от мук присутствия на суде.

Мальчики в предвкушении футбольного матча ничего не замечали. Тереза молчала, но пару раз стиснула ему руку, дабы вернуть его к реальности.

Пытаясь развеселиться, он передал ей утренний рассказ Лоренцини. Накануне тот посетил ужин и концерт в клубе, где Нарди должен был выступать в присутствии Констанцы и Моники. Тереза на протяжении долгих лет следила за этой историей.

— Скандал состоялся?

— Конечно. После того как он спел «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско», переврав половину слов, как утверждает Лоренцини, который знает английский. Сначала там было шикарное угощение...

— Три сорта пасты, как у нас? — заинтересованно спросил Джованни.

— Это самое меньшее. А может, и больше. И отбивная по-флорентийски.

— А торт?

— И торт, наверное. Ну так вот, после всего этого Нарди пел почти целый час, устал и сказал Констанце, что хочет домой. А ей нравилось в клубе и хотелось остаться. Прозвучали слова, которые лучше произносить в приватной беседе дома. А Моника, сидевшая за соседним столом со своей матерью, которой, кстати, почти девяносто лет, но которая жрет как лошадь, услышала и как закричит на Нарди: «И не стыдно тебе так разговаривать со своей женой, да еще на людях?» — «А это не твое дело! Она моя жена, и я разговариваю с ней, как хочу!»

Он велел жене собираться и ушел. Но, когда он встал из-за столика и удалился, Констанца даже не пошевелилась. Минуту-две спустя она наклонилась к Монике и сообщила: «Он никуда не денется. У меня ключи от машины и от дома».

Через час две дамы уже сидели в обнимку, и те, кто подслушивал, передали, что они пришли к финансовому соглашению, которое устраивало их обеих, и вели доверительную беседу: «Если б ты знала, что я пережила в первые двадцать лет брака, у тебя бы волосы встали дыбом. Каждую неделю у него была новая. Мне было стыдно людям в глаза смотреть. А сколько денег он вышвыривал, и это имея двух малых детей!» — «С моим было то же самое, пока его не хватил удар. Потом уж я наслушалась нытья, а он-то самостоятельно и высморкаться не мог. И так десять лет. Хорошо, что женщины живут дольше. По крайней мере, хоть немного отдохнешь под конец».

— Значит, скандал все-таки не состоялся.

— Состоялся. Подожди, я еще до этого не дошел. А тем временем Нарди убалтывал какую-то даму за другим столом. Приобнял ее, все дела. Когда они это увидели, Моника с Констанцей, они встали и отправились туда. Вот тут-то все и началось. Лоренцини должен был вмешаться.

— То есть они на нее набросились? Побили?

— Нет-нет... они набросились на него. Успели навешать ему, прежде чем их отогнали. Лоренцини говорит, что ему тоже досталось — особенно от Моникиных ногтей. Он был, конечно, в штатском, так что им было нетрудно сделать вид, что они не узнали его.

— Что ж, могу одно сказать: мне непонятно, что некоторое женщины находят в некоторых мужчинах.

— Мне тоже, — признался инспектор, озабоченно нахмурясь. — Может быть, это и к лучшему. В общем, по словам Лоренцини, Нарди имел большой успех. Он вставил свои зубы, и, кажется, у него подходящий голос для любовных песен. Обольстительный, говорит Лоренцини.

— Ну...

— Торт для именинника Джованни! — провозгласил Лапо, вынося торт на высоко поднятой руке. Его сопровождала весьма симпатичная молодая официантка, несшая спуманте и бокалы. Остальные гости чокнулись за здоровье именинника и запели. Лапо ненадолго присел к их столику.

Симпатичную молодую официантку он позаимствовал из ресторана напротив, молодой владелец которого наконец проникся чувствами к кварталу.

— Только на этот месяц. В июле всегда прибывает работы. Так или иначе, мы не можем больше держать Соню дома, чтобы она ухаживала за бабушкой. Она отлично справлялась, но не годится приносить ее в жертву. А если жена будет сидеть дома, то мне придется нанять повара. Это нам не по карману. Тещу может хватить третий удар, или она еще надолго может оказаться прикованной к постели после этого второго. Кто его знает? Что еще мне было делать?