— Да, — произнес он наконец. Он не мог объяснить даже себе, отчего в его душе порой рождается потребность защитить того или иного человека. — Вы правы. И хорошо бы для начала доказать невиновность Эспозито. Только Форли не может установить точную дату смерти. Вода, рыбы...

«Потому что у меня нет лица», — снова послышался ее голос, такой холодный и печальный. Опять он не мог вспомнить ее имени! Она была просто «японской девушкой». Кошмар продолжал преследовать его. Он был более реален, чем происходящее вокруг. Надо стараться вслушиваться в слова Лоренцини.

— Надо сопоставить данные Форли с датой, когда Перуцци видел ее в последний раз. Если Эспозито был в тот день на дежурстве, то все его передвижения — вызовы на происшествия и прочее — зафиксированы. А девушка погибла днем — вечером в сады ее не пропустили бы.

— Да.

— Нужно спросить у Перуцци. Если она двадцать первого ушла из мастерской примерно около семи, то сады Боболи были уже закрыты; значит, она погибла на следующий день, и данных Форли будет достаточно. Я проверю график дежурств и разыщу все отчеты, где указано имя Эспозито.

— Хорошо. Спасибо.

— Итак: данные Форли, рабочие часы в Боболи, передвижения Эспозито. Если из этих фактов можно извлечь алиби, то я вам его добуду, но если нет... Сады так близко отсюда, и если Эспозито отсутствовал хотя бы полчаса...

Лоренцини поднялся.

— Подождите! — словно бы очнулся инспектор. Надо его задержать. Он еще ему нужен. — Я хотел узнать, как там... — Что — как там? Нужно его задержать. В его усталой голове закружились картинки, калейдоскоп бесполезных образов: рабочий с тележкой в клубах сигаретного дыма, эта мегера со своей сумкой и ее криво накрашенные глаза, расписание нарядов для дежурства на матче по средневековому футболу, Нарди... — Нарди.

— А что с ним?

— Ничего. Я все это взвалил на вас. Просто хотелось узнать, как у него дела.

— О, там все тихо. Кажется, я докопался до сути проблемы. Я говорил с мясником и с соседями.

Продолжай говорить... Продолжай... Как все путается у него в мозгах! Он был такой умный, а теперь его мозги...

— В общем, есть одна женщина — я не знаю, знакомы ли вы с ней, она вовсе недурна собой. Она не похожа на обычную местную домохозяйку, а скорее на Клаудиу Кардинале, которая играет роль домохозяйки в кино, если вы понимаете, о чем я. Смешно, но ее зовут Клаудиа.

— Знаю я ее. Такая не первой свежести красавица. Вечно ходит в стоптанных туфлях. Муж у нее толстый коротышка, на вид в два раза ее старше.

Два профиля, смотрящие в разные стороны... Стоило ему отвлечься, как появлялось ощущение, что он едет в поезде и в теле отдается ритмичный перестук колес. Неужели он засыпает? Надо слушать Лоренцини.

— И она мне сказала, что вся эта история произошла у нее на глазах: «Лучше любой мыльной оперы, скажу я вам. Я пропустила почти всю драку, но успела подойти к окну, чтобы увидеть, как их разнимают и как Монику увозят на «скорой помощи». И надо же было додуматься вызвать «скорую» из-за пары царапин! Она и правда попадет на телевидение?»

Я сказал ей, что нас это не касается, пока дело не дошло до суда, и что я надеюсь отговорить ее от этого, потому что они долгие годы неплохо ладили, ссорясь только изредка.

— А она что думает по этому поводу?

Пусть он говорит. Его пока нельзя отпускать...

— Примерно то же самое. По ее словам, вначале Моника и Констанца ревновали Нарди друг к другу, но потом привыкли и даже иногда сходились, чтобы обсудить его недостатки. Одно время он очень сильно пил, чуть было не спился, но совместными усилиями они положили этому конец.

— Бедняга... Почему бы вам не присесть?

— Я не могу. Уже поздно, и мне нужно домой. А вы, разве вы не говорили, что ваша супруга ожидает вас сегодня раньше обычного? Уже второй час. Ну ладно, раз я начал, то уж закончу. Она сказала, что эта стычка была другого рода. Вроде как не из-за любви, а из-за денег.

Инспектор встал, не сводя пристального взгляда с Лоренцини:

— Из-за денег? Каких денег? Разве у кого-нибудь из них есть деньги?

— Нет. Но Нарди получает пенсию, довольно солидную, так как он всю жизнь проработал на железной дороге.

— И что?

— И Моника требует половину для себя. Она говорит, что он проводит не меньше времени — пользуясь горячей водой, отоплением и электричеством — в ее квартире, чем у себя дома, что не вполне соответствует истине, и в ее постели, чем в постели Констанцы, что истине соответствует. Мать Моники, конечно, получает пенсию по старости, но ей уже под девяносто. Монике приходится задумываться о будущем. Знаете, у нее есть основания. Они, наверное, уже двадцать лет вместе.

— Да, но...