— …Вы спрашиваете, где же выход? По-моему, выход там, где вход, — говорил Межов. — Давно пора изменить порочный порядок, когда лошадь везет, а возчик только сидит на телеге, орет да размахивает кнутом. А по приезде хвалится: я привез, я доставил. А он даже дороги не выбирал — по кочкам, по оврагам, как придется, лишь бы прямо. Что ж, напрямик короче, говорят, да в объезд скорее. И еще одна добрая пословица: хорошему учись, а плохое само получится. Вот и выбирайте такого, который еще способен учиться. А зарплату вам завтра выдадут.

Межов прошел опять за стол президиума, сел между румяным, ясноглазым Ручьевым и рассерженным Башмаковым, похожим в очках на филина.

Несколько минут в зале стояла вопросительная тишина. Выбрать директора комбината — это не черпак с вареньем облизать. И сам факт увольнения Башмакова есть не простое кадровое перемещение, а приговор бюрократизму и казенщине, победа современных методов руководства, призыв к поиску всего нового, передового. А кто более всего способен искать, учиться и опять искать то передовое и новое? Конечно же молодой, грамотный и энергичный руководитель. Вот как Анатолий Ручьев, например. Прекрасный же парень, отличный комсомольский секретарь. Или райком его не отпустит?

— Ручьева! — разом крикнули из первого ряда Сергей Чайкин и Андрей Куржак.

Зал будто ждал этой фамилии — такой дружный аплодисмент выхлестнул, что Ручьев покраснел, а Башмаков еще больше нахмурился и потупил стриженную ежиком голову. Он знал, что Ручьева любили все, и молодые и старые, но чтобы так дружно поставить этого сопляка над собой, извини-подвинься…

— Есть еще кандидатуры? — спросил Межов. Не дождался и предложил Ручьеву: — Давай, Анатолий Семенович, представься народу, расскажи, как ты видишь перспективы комбината, задачи директора.

Ручьев живо оказался за трибуной, махнул рукой по непокорным волосам, улыбнулся — белозубый, румяный, удалой.

— Вот я весь перед вами, знаете с детства. И я вас знаю. Двадцать шесть лет, не такой уж и молодой, но вроде еще и не старый. А? Как считаете?

— Давай, чего там!

— Чеши дальше, Толя, не тушуйся.

— Соглашайся, Семеныч, не подведем.

Ручьев весело поднял руки, призывая к тишине. Дождавшись, пошутил по-балагуровски:

— Выйти замуж — не напасть, замужем бы не пропасть. Больно уж хозяйство беспокойное. Вдруг не справлюсь.

— Не бойсь, подмогнем.

— Тогда другое дело, тогда можно попытать. Но уж не обессудьте, если с кого придется стружку снять. Сам обещаю против совести не идти, но и с вас спрошу.

— Согласны. Только порядок чтобы толковый…

— Да, да, чтобы с умом, для дела. Он, Башмаков-то, для себя только умный. Получку вот третью неделю не дают по его милости…

— Все ясно. Давайте считать, что договорились. О зарплате Сергей Николаевич уже сказал — завтра выдадут. А задачи комбината, — Ручьев повернулся в сторону Межова в президиуме, — я понимаю просто: добиться высококачественного выполнения производственных заданий и обеспечить население теми пищевыми продуктами, которые мы производим. Это — главное. А станет комбинат выполнять планы и давать хорошую продукцию — добьемся его расширения, и тогда к нам придет молодежь. А где молодежь, там тяга к новому, увеличение производительности труда, рост населения, рост Хмелевки, превращение ее в поселок городского типа. Кто скажет хоть слово против этого?… То-то. А когда Хмелевка получит городской титул, увеличатся штаты и в районных учреждениях, — а это тоже занятость, — прибавится зарплата, вырастут фонды на различные нужды бытового и общественного благоустройства и так дальше. Я думаю, и жители и руководители обеими руками «за». Или я ошибаюсь, Сергей Николаевич?

— Не ошибаешься. — Межов с улыбкой поднял обе руки. Он был доволен, что кандидатуру Ручьева даже не пришлось предлагать: выбор сделан снизу и устраивал всех.

— Тогда спасибо за доверие, — сказал Ручьев. — Возвращайтесь на свои рабочие места, а мы с товарищем Башмаковым проведем в быстром темпе приемо-сдачу. Думаю, что уже завтра с утра я буду к вашим услугам. Обращайтесь в любое время, когда понадобится.

В зале одобрительно заговорили, зашумели отодвигаемыми стульями, засмеялись, потекли в распахнутые двери.

— Рано торопишься, понимаешь, — сказал Башмаков, не глядя на Ручьева. — Без приказа я комбинат тебе не сдам.

— Привет! Вам что, уши заложило, да?

— Извини-подвинься, но слова к делу не пришьешь. Письменный приказ нужен.

— Не спорьте, — вмешался Межов, поднимаясь. — Сейчас я позвоню Дерябину, и получите приказную телеграмму. Через час-полтора.

— Вот тогда, понимаешь, и начнем. А то больно быстрые, разлетелись. Мы еще, извини-подвинься, поглядим, куда вы полетите со своей легкокрылостью. Тише едешь — дальше будешь.

— От того места, куда едешь, — ввернул Ручьев.

Башмаков, не желая дальше спорить, спрятал трехцветную ручку, взял под мышку красную папку и повернулся к Межову:

— Вы, Сергей Николаевич, хоть и молодой руководитель, но неглупый, понимаешь, и меня поймете. Авторитетно заявляю: с этим, извини-подвинься, выдвиженцем добра не будет.

— Почему? — улыбнулся Межов.

— Порядок не уважает, вот почему! «Обращайтесь в любое время, когда понадобится»! Ерунда, понимаешь. Распорядок дня должен быть, строгий режим, приемные часы. И говорить с народом надо, извини-подвинься, официально, серьезно, а не с улыбочками. Вы не в семье, а в рабочем коллективе. Дистанция должна быть, понимаешь, с первого дня, сразу. Чтобы чувствовали и, извини-подвинься, соблюдали. А вы сами нарушаете порядок.