— Твои родители не способны понять множество вещей. Они — простые, приверженные традициям люди. Если бы я не занималась тобой с самого детства, ты давно была бы замужем за каким-нибудь мелким клерком, стала бы матерью семейства!

Неистовый блеск зеленых глаз Виолетты Фужероль обжигает Хисако. Ей не нравится попытка выставить себя в лучшем свете за счет Шинго и Суми.

— Они были достаточно открыты, чтобы пожертвовать своим удобством ради моей учебы. Если бы не их великодушие и щедрость, я бы никогда не поехала во Францию.

Как она защищает своих родителей, как хочет сбить спесь с мамы Виолетты! Их соперничество, невысказанные тревога и неловкость всплыли на поверхность неожиданно и бесшумно, как мерзкий пузырь зловонного болотного газа. Мама Виолетта всегда была доброй, но Хисако должна была слушаться, предпочитать ее Суми, делать вид, будто она и правда ее дочь.

— Итак, они сказали, что жертвуют собой ради твоей учебы во Франции?

— Да.

— И ты им благодарна?

— Конечно.

— Ты любишь их за это еще больше?

— Я люблю их, потому что они — мои родители.

Хисако не хотела ранить маму Виолетту. Госпожа Фужероль устало закрыла глаза. Несколько капель чая скатились на платье и обожгли ей ноги, но она этого не замечает. У Виолетты Фужероль разрывается сердце, потому что она так и не сумела заставить Изу любить себя, только музыка способна разбудить чувства этой холодной девочки.

— Ты ничего не должна родителям, Иза. Это они… они всем тебе обязаны. Пора узнать правду.

— Не хочу, чтобы вы говорили гадости о моих родителях.

— Раньше ты часто на них жаловалась.

— Я была неблагодарной.

— Нет, прозорливой. Ты была прозорливой. И все понимала без слов. Кажется, жизнь в Европе тебя изменила… Ты вовремя вернулась!

Да они сговорились у нее за спиной!

— Я не могу здесь остаться. Я победила на важном конкурсе. Буду концертировать в Германии и во Франции. Я…

— «Я, я, я!» — срывается мама Виолетта. — Разве так должна говорить о себе японка?

— Вы сделали все, чтобы превратить меня в человека иной, западной культуры!

— И была не права! Заметь, что сама я стала большей японкой, чем твоя мать!

Японка, которая пьет чай из чашек лиможского фарфора и размешивает сахар серебряной ложечкой своей провансальской бабушки… Хисако старается скрыть улыбку. Солнце, пробивающееся через ставни, щекочет ей ступни, и она прячет ноги под креслом.

Розы в хрустальной вазе склоняют тяжелые головки, часы отсчитывают маленькие злые порции скуки. Ветерок шелестит нотами Шопена на пюпитре.

— Я нашла для тебя агента в Токио. Он может организовать турне по Японии уже в октябре. Концерты камерной музыки вместе с другими лауреатами международных конкурсов, тоже японцами.

— В октябре я продолжу занятия с профессором Монброном. С родителями все улажено.

— Как будто они что-то решают!..

Она произнесла эту фразу на безупречном японском — Хисако не знала, что в арсенале мамы Виолетты появилось новое — и сильное! — оружие. Языковой барьер между ее родителями и мамой Виолеттой был той невидимой преградой, которую могла преодолеть только она, а теперь он разлетелся вдребезги. Хисако бросается в атаку:

— Зачем вы лишили моего отца работы? — Она намеренно задает вопрос по-французски.

— Иза, маленькая моя девочка! Почему ты выдвигаешь столь тяжкое обвинение?

— Отец потерял работу в агентстве.

— Вчера?

— Четыре месяца назад.

— Тогда объясни, почему вчера, когда я пришла в агентство за билетом для сестры, именно он мне его оформил?!

Она снова говорит по-японски, чтобы заманить ее в ловушку неопределенности, где взрослые перестают казаться добрыми и ты больше не можешь им верить.

— Откуда взялись проблемы с деньгами, если отец продолжает работать?

Задавая вопрос, Хисако вдруг осознает правду, уродливую, как ложь, но с ужасом и нетерпением ждет подтверждения давно угаданного предательства.

— Пора сбросить маски, — шепчет по-японски Виолетта Фужероль и добавляет по-французски: — Твои родители бедны, потому что твой отец никогда не мог содержать семью. Восемнадцать лет они жили вполне обеспеченно, но потом курица, которая несла золотые яйца, улетела во Францию.

— Сколько? — ледяным тоном спрашивает Хисако. — Сколько вы им заплатили, чтобы заставить меня называть вас «мамой»? Ведь так все было, верно?