Шрифт:
— Но… Я думала, что раз в год тебе полагается бесплатный билет.
— А почему ты принимаешь это как должное? Между прочим, мы с твоей матерью никогда не покидали Токио…
Хисако опускает глаза, но успевает заметить, как покраснела Суми. Она сожалеет, что поддалась ностальгии, что, живя в Париже, забыла, как узок мирок ее родителей.
«Мы не виделись целый год, провели вместе три часа, а они уже упрекают меня за то, что я им слишком дорого стою».
— Я могу найти работу и буду сама платить за учебу. Все студенты консерватории так поступают.
— Тебе нет нужды работать! — восклицает Суми.
Таким же ясным и твердым голосом она прогоняла детские страхи Хисако.
Шинго бросает палочки и уходит в соседнюю комнату выкурить сигарету. Мать и дочь чувствуют облегчение, как много лет назад, когда они сидели обнявшись в темноте и надеялись, что отец поздно вернется с работы.
— Не сердись на него, — просит Суми.
— Я не знала, что у вас проблемы с деньгами. Мне правда жаль, мама.
— Проблемы были всегда. Но сейчас дела обстоят гораздо хуже — четыре месяца назад твой отец потерял работу.
— Четыре месяца?! Почему ты ничего мне не сообщила? Я возьму учеников, мама. Мне предлагали работу концертмейстера на балетном факультете. Я не хочу, чтобы вы терпели нужду из-за меня.
Суми хочет обнять дочь, но не решается и прижимает руки к груди. Запястья у нее тонкие, как у ребенка, к мокрой — от слез? от пота? — щеке прилипла седая прядь.
— Не уезжай, Хисако.
Суми произнесла эти слова так быстро и так тихо, что Хисако не уверена, правильно ли она поняла. Но Суми повторяет их снова и снова, как молитву, и вдруг начинает рыдать. «Не уезжай» — всего два слова, но в них звучат двадцать прожитых в печали лет.
— Мама!
Хисако прижимает мать к себе, смотрит в пустоту, пытается найти слова утешения — и не может. Волосы Суми пахнут готовкой.
— Я буду чаще звонить!
— Не уезжай!
— Я оплачу тебе поездку в Париж, как только получу первый гонорар за концерт.
— Не уезжай!
— Но почему, мама? Почему?
— Подумай об отце, Хисако, подумай о своем бедном отце!
Неужели Шинго поручил матери удержать дочь дома? Если и так, дело не в чувствах. Когда Хисако жила дома, он почти не глядел в ее сторону.
— Не волнуйся, я поговорю с папой.
— Нет! — Суми смотрит на дочь безумными глазами.
— Но его нужно успокоить…
— Мы не справимся, если ты уедешь!
— На меня вы больше денег тратить не будете, обещаю.
Хисако встает, упирается взглядом в жирное пятно на стене. Слезы высохли, она даже не моргает. Она выходит из дома, идет тяжелым шагом куда глаза глядят, предчувствуя, что наткнулась на какую-то тайну. Пока ее не было, что-то случилось, что-то очень плохое, — и от нее это утаили. Как смерть маленького брата в утробе матери — ей сообщила об этом мама Виолетта. Как «командировка» Шинго, когда та же мама Виолетта видела его в токийском кинотеатре с женщиной. Мама Виолетта всегда знала, что скрывают ее родители, но рассказывала об этом, только если сама хотела.
Хисако догадывается, что отношения между мамой Виолеттой и ее родителями расстроились, как только она перестала быть ежедневным связующим звеном.
Они живут в маленьком квартале, здесь все друг друга знают, а мадам Фужероль страстно интересуется жизнью соседей. Муж давно ее бросил, но она осталась в Японии, чтобы жить на собственные сбережения и алименты от мсье Фужероля. Она стала восточной женщиной гораздо легче множества азиаток, жаждущих приобщиться к западному образу жизни.
Хисако идет вдоль решетки обожженного солнцем сада. Она вздрагивает, услышав музыку. Шопен, «Четвертая баллада». Та самая, которую мама Виолетта играла ей в детстве, чтобы задержать на вилле подольше.
Хисако не звонит — она не решалась прервать музыку, даже когда была совсем маленькой. Виолетта Фужероль сидит за роялем в гостиной спиной к двери, но она замечает отражение своей дорогой девочки в крышке инструмента и восклицает:
— Иза!
Она вскакивает, забыв о Шопене.
— Мама Виолетта!
Они обнимаются, стоя в центре огромной и все еще богато убранной комнаты. Мама Виолетта плачет, повергая Хисако в смущение, берет ее руки в свои, целует, обволакивает запахом духов. «L'Heure bleue» от Герлен, душный аромат женщины без возраста.
Слуга подает чай и сладости. Хисако рассказывает о Париже, о Дюссельдорфском конкурсе, мама Виолетта спрашивает с хитрым прищуром:
— Твою подругу Эрику случайно зовут не Эрик? Я читаю французские газеты…
— Вы ведь ничего не скажете родителям, правда?
— Врать родителям очень плохо, малышка Иза!
— А детям — хорошо?
— Опасно. Ты расскажешь мне об этом юноше?
— Рассказывать нечего. Он просто товарищ. Соученик по консерватории. Но вы знаете моих родителей… Они могли бы забеспокоиться, что я провожу столько времени с мужчиной. Особенно с европейцем.