— Ты хочешь сказать, что Лужков был прав, развалив всю московскую старину и заставив город новоделом?

— Конечно, прав. Безусловно! Он сделал это — и город живет! А не как Питер — город-музей… Ну, развалится этот музей, и все. Как Венеция… Ее через семьдесят лет никто не увидит, потому что она уйдет под землю. В смысле под воду… Но это только инженерная аргументация. А есть же еще аргументы архитектурного плана. Прогрессисты говорят так: «Вот если б вы, товарищи традиционалисты, жили сто пятьдесят лет назад, когда на месте Исаакия стояла совершенно другая церковь — вы бы не дали ее снести! Кстати, очень красивая была церковь, но небольшая, а до нее еще одна. Как же, как же, памятник архитектуры! Какой-нибудь там восемнадцатый век! И не получил бы Петербург Исаакиевского собора… Если бы вы, граждане традиционалисты, в свое время вышли со своими принципами на Невский проспект, то этот проспект не получил бы Дома Елисеева, Зингеровского дома книги…»

— И на хера тогда вообще вырубили леса и осушили болота, как можно было губить природу и строить там Питер!

— Совершенно верно! Где та грань, на которой развитие города должно остановиться, чтоб дальше его нужно было только сохранять? Я не очень понимаю… Если вы хотите, чтоб город жил и в нем было население, то это одна концепция. Но тогда он должен постоянно развиваться, в нем должно что-то происходить, строиться новые здания — пускай ошибочно! Какой-нибудь Корбюзье или Гауди все равно должны что-то строить… Понимаешь, да? А если это город-музей — то тогда надо, как в Венеции, где основное население живет на материке и приезжает на работу на лодочке, чтоб повозить туристов по каналам… Только миллионеры имеют квартиры в самой Венеции.

Они там неделю бамбук покурят — и сваливают на год…

— А зачем ты участвовал в таких абстрактных дискуссиях? Ты же вроде серьезный, даже прагматичный человек.

— Ну, это имело непосредственное отношение к теме моей диссертации. Я занимался разработкой математического аппарата по привязке промышленных объектов к конкретным пятнам застройки. И все эти концептуальные вещи были для меня очень важны. Что такое город, чем город от деревни отличается. Деревня, очень большая деревня, огромная деревня — ну вот чем она от города отличается?

— Способом производства?

— Ну перестань. А п.г.т. (поселок городского типа) тогда что?

— Хер его знает…

— То-то. В чем разница между Москвой и Питером? Да в том, что в Питере победила охранительная тенденция, а в Москве — девелоперская.

— А больше ведь и нет городов в России.

— Готов согласиться, что остальное — это поселки городского типа. Ну, может, Самару, Нижний и Казань, в которых есть исторический центр, условно можно отнести к городам.

— Ага, условно-досрочно. Да, ты возвышенные задачи решал. А я в 84-м возглавил в газете отдел сельской молодежи. Сделал головокружительную карьеру! Оклад мне подняли со 125 до 145. Значит, 145 долларов — то есть, что это я, какие доллары? Рублей было 145! Ну, и еще гонорара сколько-то выпиливал, всего выходило сотни две.

— Ну и у меня приблизительно то же. Аспирантская зарплата, дворницкое жалованье, и родители еще помогали. А как у вас в Калуге было со жратвой?

— Мойва, сыр плавленый, яйца. Так же всё.

— Ну да, стандартный набор провинции. А вот в Питере позже жрачка стала пропадать, в 84-м еще было все хорошо.

— Из Калуги в Москву ходила колбасная электричка — чтоб не соврать, три часа она шла.

— Как от Женевы до Куршевеля.

— Или как от Москвы до Парижа.

Трудовые будни. Редакция. лететь — когда три часа, выходит, когда три с половиной, как повезет… Я, как приезжал в Москву, сразу шел в так называемую сосисочную и съедал там пять тонких сосисок — как деликатес.

— Мой товарищ Витя Вексельберг в студенчестве подрабатывал на мясокомбинате и собственноручно изготавливал молочные сосиски. Так он до сих пор любит задавать вопрос на засыпку: «Из одного кг мяса сколько делается сосисок?» Вот ответь мне на вопрос!

— Гм. Пять.

— Двенадцать! И это по технологии! Если без воровства! Сосиски — это мясопродукт, в котором 1/12 часть мяса…

— Значит, сосиски можно в пост есть!

Идеологический фронт — Ну типа ТОГО. Это такая гомеопатия мясом.

— И вот твой Витя узнал это, у него появился в жизни стимул, он поднялся…

— Наверное…

— А если б его кормили пармской ветчиной…

— …с мелоном…

— …то он бы до пенсии так и стоял на конвейере в сосисочном цеху.

— Сою бы подносил и селитру.

— А у нас же еще были интриги, битва за завотдельское кресло. Такие страсти кипели. Поскольку я в начальники не лез, именно меня и поставили, чтоб никому не было обидно. Ну, дальше там уже надо было вступать в партию и из комсомольской газеты проситься в партийную… Это было, конечно, очень вяло, и я тоже подумывал пойти в какую-нибудь аспирантуру, для разнообразия. И подальше от обкомовской идеологии и тех типов, которые ее насаждали.

— …А вместо Андропова стал Устиныч. Мне, откровенно говоря, было старика жалко — такие плечи у него приподнятые, он без конца задыхался, помнишь, его на какие-то выборы привезли, и Гришин его под ручку держит?

— Помнишь, его снимали в ЦКБ, а декорации — под настоящий избирательный участок в Москве?

— А как он дышал тяжело, помнишь? Когда я поехал по своим аспирантским делам в Красноярск, у меня ж из тамошнего университета было направление — там уже стоял бюст Константина Устиныча, местного выходца, и даже мемориал начинали строить. Потом деньги кончились, и все бросили.