Димка и Пашка наконец-то совершают неисполненное. Потом, по второму разу, идет Леха. Я уступаю место Валерке и завершаю ритуал, снова испытывая наивысшее блаженство. Все. Я пустой. Я отдал себя, опустошил до основания. Оленька, видно, тоже очень устала. Мы начинаем собираться., тем более, что над городом тихо и грустно брезжит рассвет.

– Мы возьмем Олю с собой, - говорю я, как нечто очевидное.
– Спрячем на чердаке, а потом я увезу ее.
– Может быть она - как раз то, что я должен вынести из армии, из этой войны. Мое предназначение. Леха пожимает плечами: делай, как хочешь. Его дома ждет девчонка, а у меня - никого нет. Оленька ласково прижимается ко мне и на ее глазах видны слезы.

– Увези меня отсюда, - шепчет девушка.
– Увези. Я все буду делать для тебя: - Мы укутываем ее в найденное тряпье, накрываем плащ-палаткой и гурьбой вываливаемся на улицу. Скорее в роту. Прочь с этих улиц, прочь из этой войны, из этой подлости, однако, война и есть одна величайшая подлость, поджидающая на каждом шагу. Уже через квартал из-за угла выныривает армейский "УАЗик" и, скрипя тормозами, резко останавливается перед нами. Из машины резво выскакивает краснорожий майор, из тех, что высиживают геморрои в штабах и управлениях, напичканы инструкциями, не считают солдат за людей, и любят власть употребить при каждой представившейся им возможности. Он требует наши документы на право патрулирования и, заметив девушку, начинает придираться. С заднего сидения лениво выглядывают еще три офицера. Мы пытаемся объяснить ему, что спасли эту девушку от бандитов и ведем ее в свою комендатуру.

– Да она же пьяна!
– кричит майор и заходится визгливым матом. От него самого сквозь луковую отрыжку разит водкой: - - Поедете со мной, - говорит он Оленьке.
– Тут меня прорывает. Я ору на майора, хотя, сквозь рабское солдатское непокорство, это выглядит смешно и неуклюже. Майор проворно хватает девушку за руку и выдергивает ее из нашего строя. Моя ладонь машинально тянется к автомату. Леха дергает меня за рукав, но в это время с голой девушки сползает плащ-палатка и белые, непокорные волосы рассыпаются по плечам. Все замирают. Господи, до чего же она красива!

– Успокойся, - нежно говорит она мне.
– Со мной ничего не случится. Ведь офицеры - свои же. Я найду тебя: - Ее слова и бархатный голос несколько успокаивает. Майор тоже затихает и тактично выдерживает паузу. Я сую в руку неотправленное домой письмо:

– Там мой домашний адрес и номер части. Мы здесь, недалеко, за вокзалом, в здании ПТУ: - Оленька целует каждого и садится на заднее сиденье машины. И тут краснорожий отвязывается на нас, матерится, грозит трибуналом. Очень хочется двинуть ему в зубы, но мы, в солидарности, делаем настолько свирепый вид, что он затихает, быстро ныряет на место старшего машины и уносится в сторону гостиницы:

Опять бардак. Мы уныло бредем в расположение части, отплевываясь, сквернословя. После драки кулаками не машут. Впрочем, и драки-то не было. Просто у нас, на правах сильного, забрали наше мимолетное счастье. Вот и воюй тут за них:

* * *

Весь следующий день я пытаюсь разыскать Олю, крутясь возле гостиницы. Это многоэтажное здание оккупировали "блины" - офицеры из вышестоящих инстанций с круглыми, лоснящимися, холеными рожами. Hе чета нашим, полковым, ночующим среди вонючих солдатских портянок, делящих с нами паек, ранения и увечья. Эти приехали сюда контролировать, распоряжаться, хватать звания и награды. Они-то и наводят бардак.

К гостинице то и дело подъезжают различные машины. Какие-то темные гражданские личности таскают во внутрь звенящие бутылками коробки. Рожи у них, как у тех, с кем мы воюем. Впрочем, кто их тут разберет? К вечеру гостиница начинает гудеть пьяным гулом. В окна летят бутылки и бьются о БТРы охраны. Бардак. Хотя их тоже можно понять: оторвали от теплых и любимых кресел и бросили в неопределенность, в войну. И не перед кем расшаркаться по паркету:

:Оленьку я так и не нашел. Расспросы ни к чему не привели. Комендант гостиницы лишь смеялся и посылал. А часовые пожимали плечами: мало ли сюда баб привозят?

:Мы снова уходим в ночной патруль. Все. Дальше вокзала и гостиницы - ни шагу. Hавоевались. Hадоело. Молодежь плетется сзади.

– Стой! Узкий луч фонарика оценивающе скользит по цистерне.
– - Hу-ка, молодой!
– подталкивает Леха Димку. Тот проворно взбирается наверх и начинает откручивать крышку.
– - Вино! Женя, гадом буду, вино!
– он радостно спрыгивает с цистерны и бежит в роту за ведром.
– Вот будет подарок ребятам! А то, некоторые, молодые, хлебают клей, да одеколон. В армии всему научишься.

Димка возвращается быстро. В руках у него - резиновое ведро. Следом - еще два парня из соседнего взвода с такими же ведрами. Мы наполняем емкости и фляжки крепленым, красным как кровь вином, несмотря на то, что ведра отдают бензином.

– Тащимся!
– радостно восклицает Валерка, подмигивает, задирает глотку и с бульканьем льет в нее приятную смесь. Мы тоже не отстаем - пропади все пропадом. Теплота разливается по телу. Плевать на службу, плевать на эту войну. Пусть сами меж собой разбираются: чья это территория и кому, на каком языке здесь говорить. Пошлем их по-русски.
– Где-то слышны крики и выстрелы, а мы идем назад, в роту, и несем братве ведра, в которых плещется наше хорошее настроение. Многие уже спят и даже обилие вина не отрывает их от ватных подушек. Дембеля и прочая шустрота собираются в прокуренной каптерке и кружками черпают сладкую влагу из ведер. Радисты по рации дают условный сигнал остальным патрулям и те потихоньку закругляются в подразделение.