Сергей Константинович повернулся к Кривцову:

– Под мою личную ответственность.

Дмитрий кивнул.

– Аглая Ланг... слепая?
– спросил начальник горотдела.
– Впрочем, мне говорили об ее способностях.

Начальник угро и Осенев поднялись, направляясь к выходу. Уже будучи на пороге, Дмитрий услышал голос Шугайло.

– Дмитрий, вы не хотели бы поменять место работы?

Осенев решил отыграться, хотя и сознавал, что новый центуриончик раскусил его, неведомо каким зрением разглядев ту самую искорку осеневского тщеславия.

– Сергей Константинович, - простодушно улыбнулся Осенев, - на мне ужасно сидит форма. Но это еще полбеды. У меня плохой вестибюлярный аппарат, я совершенно не могу стоять по команде "смирно".

– Вестибюлярный аппарат - это серьезно, - не без ехидства парировал Шугайло.
– Если не лечить, то и упасть можно.

– Так ведь с моего места и падать не высоко, Сергей Константинович, заметил Димка, попрощался и вышел вслед за Кривцовым.

Получив снимки и выйдя из кабинета начальника угро, Осенев решил зайти к Звонареву. Жаркова не было, а Юра сидел, склонившись над бумагами.

– Тебя под залог отпустили или на подписку о невыезде?
– он закрыл бумаги в сейф и устало поинтересовался: - Торопишься?

– Думал в пару мест заскочить, но что-то не хочется.
– Дмитрий присел за свободный стол и кивнул на конверт со снимками.
– Ужинать сегодня точно не буду. Не знаю, как показать это Аглае. Жуть...

– Дима...

– Не надо, Юрка. Понимаю, что я - сволочь. Но этого мужичка, действительно, надо остановить. Я хорошо знал убитых. Симпатии они у меня никогда не вызывали. И хотя о мертвых плохо не говорят, знаешь, удивляюсь: как они до сих пор живы-здоровы были. Особенно Бурова. Грубиянка, дрянь и взяточница. Она не просто чиновником была. Инквизитором! Сколько на нее жалоб от людей было, ты себе представить не можешь. Остальные, поверь, не лучше. Продажные и трусливые. И ведь как дешево продавались! А сколько апломба, значимости. Наша приморская власть - это синтез порока и безнаказанности. Но... когда тебя проклинают столько людей, добром это не кончается. И, все-таки, парня надо остановить. У него крыша поехала и, по-моему, давно.

– Жрец, - задумчиво проговорил Звонарев.
– Димыч, а, может, не у него, а у нас крыша поехала?

– Ты о чем?

– Да так, рассуждаю. Пытаюсь понять, что нужно сделать с человеком, чтобы он начал убивать? В здоровом обществе человеком движут здоровые инстинкты. В больном - патологические. У нас тюрьмы и лагеря забиты убийцами и насильниками, которых психиатрическая экспертиза признала нормальными. Но ведь человек, совершивший убийство и насилие, по всем законам просто не может быть нормальным! Кого мы пытаемся обмануть? Себя? Или гребанное, затраханное благами западной цивилизации, мировое сообщество? Мы же нация мутантов и никто не знает, как, от чего и чем нас лечить.

Димыч, я часто думаю: в мире столько неизлечимых болезней. Так нет же, нам мало, что природа нас пачками отстреливает, мы еще и друг с другом развлекаемся. Что нас вылечит? Глобальная война? Чтобы в каждый дом по две похоронки и по три инвалида? Понимаешь, в каждый! Чтобы потенциал нерастраченной любви в конце концов перевесил потенциал скопившейся ненависти. Что такого страшного мы должны испытать, чтобы перестать лгать, предавать, убивать, чтобы соскучиться по простым, нормальным человеческим отношениям? Что это должно быть, Димыч?!

Осенев с сочувствием посмотрел на друга:

– Юрка, я, честное слово, не знаю, что должно произойти. Может, тебе в церковь сходить? Только не смотри на меня, как на юродивого. Я, между прочим, не крещенный, поклоны и персты класть не умею, ни одной молитвы не знаю, но хожу. Тому, что есть в православных храмах, зримого и тайного, тысяча лет и кто мы такие, чтобы отказываться от того, что пережило Чингис-хана, Наполеона, Романовых, Гитлера да и наших "рулевых"? Тебе никогда не приходило в голову, почему коллекционеры, исповедующие совершенно различные веры, отваливают сумасшедшие деньги за православные русские иконы? Что в них особенного? Подумаешь, старые доски, с потемневшими ликами старцев и мадонн. Но ты сходи в нашу приморскую, Успения Пресвятой Богородицы. Там есть старинная икона, бесценная, но об этом мало кто знает. Ее невозможно не узнать. Она смотрит глазами прямо в душу. Во время войны Приморск весь лежал в руинах. Из девяти храмов не уцелел ни один. Целой осталась одна единственная стена. Догадываешься, какая? Та, на которой висела эта икона. Мистика?

– Димыч, у меня башка и без икон, как Иван-колокол.

– Тогда осталось последнее радикальное средство. Патентованное, французское. Очень многим вылечило не только головную боль, но и массу других проблем решило.

– Спасибо, - догадался Звонарев.
– Я уж как нибудь цитрамончиком огбойдусь. К тому же для твоего средства я происхождением и положением не вышел. Не Людовик Шестнадцатый и не Дантон. Самое престижное, на что я могу рассчитывать, это от работы - бандитская пуля, от дружбы с тобой - цирроз печени.

Дверь в кабинет распахнулась, вошел Миша Жарков.

– Протрубили общий пионэрский сбор! У шестнадцать нуль-нуль.
– Он тяжело плюхнулся на стул, с укоризной взглянув на Осенева: - Это ты, негодник, удружил всему личному составу участие в дикой охоте полковника Шугайло? Как шуганет он сейчас Приморск, чертям тошно станет!

Дмитрий встал, собираясь домой.

– Заскочишь вечером?
– с надеждой глянул на Звонарева.

– Не обещаю, Димыч. Если что, утром созвонимся.