Ох это телевидение для современной певицы! Плохо, когда тебя "не дают". И плохо, когда тебя "слишком много", "Знать бы им, как редко я бываю в Москве и как мне хочется бывать там чаще! Ну хотя бы столько, сколько меня показывают по телевидению..."

А новые гастроли в СССР приближались, и Анна надеялась, что снова Понайот Бояджиев соберет ее давних знакомых музыкантов из Большого театра и она окажется в прекрасном обществе настоящих мастеров. Начала работать над программой за несколько месяцев до предполагаемой поездки, в июне; решила строго соблюдать пропорции: половина программы - польские песни, половина русские и советские. Уже начали делать оркестровки, как неожиданное известие: как раз в октябре театр отправляется во внеплановую поездку за рубеж, поэтому на сей раз Бояджиев и его товарищи не смогут аккомпанировать Анне.

Начались лихорадочные поиски музыкантов, но и они оказались безуспешными. Известные музыканты требовали слишком высокие гонорары, очевидно, не зная, что распределение гонорара и его сумма зависят не от певца, а от договоренности Госконцерта с "Пагартом". Другие, которые соглашались, после прослушивания оказались непригодными с профессиональной точки зрения.

Время гастролей приближалось с неумолимой, катастрофической быстротой. Поздно ночью, когда оба Збышека крепко спали, Анна молча глотала слезы. Целый год она ждала этой поездки, ждала, как ждут праздника, новоселья, как встречи с близким другом. И, как говорил Кшивка, из-за "полного отсутствия у нее организаторского дара" (не удалось собрать музыкантов) все летит в тартарары.

На следующее утро к ней приехал Понайот Бояджиев вместе с пианистом Рышардом Сивы.

– То, что я тебе предложу, Анна, может показаться невероятным, - с трудом подбирая слова, говорил Понайот.
– В общем, поезжайте-ка вы в Москву вдвоем... вместе с Рышардом.

– Ты шутишь?!

– Нет, не шучу. В России из иностранцев вряд ли кто может конкурировать с тобой. Там одно твое появление на сцене - событие. Причем твоя камерная манера вполне оправдывает отсутствие оркестра...

Когда Анна прилетела в Москву в сопровождении одного лишь пианиста Рышарда Сивы, то друзья, встречавшие ее в аэропорту, в том числе и Качалина, не заметили в Анне никаких перемен - разве что лицо выглядело свежее и моложе.

Но что творилось в ее сознании?! Приехать на ответственные гастроли за рубеж в сопровождении одного лишь пианиста! Это ли не безумие! И при этом еще делать хорошую мину при плохой игре. Нет, это решение пришло не так скоро, как предполагал Понайот. Она звонила и в министерство, и в "Пагарт", убеждала отменить или хотя бы перенести гастроли. Но неизменно слышала в ответ:

– Все понимаем, но это невозможно. Невозможно.

Творческая сторона волновала их мало, вернее, не волновала совсем. Анна скоро убедилась, что напрасно тратит слова и энергию.

Рышард Сивы неплохо знал репертуар Анны - он участвовал в двух предыдущих гастролях. Но пианист он был средний, к тому же с большими композиторскими амбициями. Уже после того как программа была отрепетирована, он в ультимативной форме потребовал от Анны, чтобы она включила в концерт еще три его песни (две Анна уже пела). Песнями их можно было назвать с большой натяжкой - в них практически отсутствовала мелодика, текст был пустой, "ни о чем", так что и актерски их было вытянуть очень сложно. Но "вытягивать" пришлось. А ведь надо было еще преобразиться на сцене. Предстояло создать на сцене естественность ситуации, дать понять зрителям, что отсутствие оркестра - отнюдь не результат бездарных организаторских просчетов, а что так и было задумано с самого начала.

То, о чем говорил Понайот Бояджиев в Варшаве, в Москве и в других городах Союза оправдывалось. Уже само ее появление на сцене вызывало шквал оваций. Зрители видели любимую певицу и слышали ее голос. Кто там в глубине сцены с бесстрастным лицом ударял пальцами по клавишам - уже не имело для публики особого значения. Хотя сама певица страдала от этого. Ей казалось, что теперь она расходует в два раза больше сил, что теперь ее задача - не только показать саму себя, но и заменить целый оркестр: заменить скрипки, контрабас, тромбон и трубы... Никто ни разу не спросил ее, почему она поет без ансамбля или оркестра, никто из зрителей не упрекнул ее в этом. Больше всего она страшилась этих упреков. В ее сознании они были равнозначны поражению.

Спустя неделю она начала привыкать к такому сопровождению. Более того, она даже стала находить в нем определенные достоинства.

Как-то она разговорилась с Качалиной о новых записях.

– Знаешь, Анечка, - обратилась певица к своей русской тезке, - я спою все, что ты мне ни скажешь. Но мне уже стали надоедать песенки о любви, все эти "ахи" и "охи". Посмотри, нет ли у наших друзей игровых песен, в которых есть что сыграть, как в драматическом театре.

– Обязательно, - ответила Качалина, - но мне бы хотелось обратить твое внимание на романс. Вот я слушаю, как ты выступаешь с Рышардом, и думаю о твоем будущем. Ты не обижайся, все мы взрослеем.

Певица рассмеялась.

– Ты хочешь сказать - стареем...

– Нет, я хочу сказать - именно взрослеем... В русском романсе ты можешь достигнуть совершенства. Я для тебя кое-что приготовила.

– Анечка, - умоляюще сказала певица, - только ты не забывай и про песни. Увидишь, я еще кое-что смогу...

Про песни Качалина действительно не забывала. Они были разноплановые А. Бабаджаняна, Я. Френкеля, В. Левашова, В. Шаинского, Е. Мартынова и Р. Майорова и некоторых самодеятельных композиторов. Над ними хотелось работать и записывать их как можно быстрее. После окончания гастролей Анна задержалась в Москве еще на несколько дней. Несколько песен записала на "Мелодии", спела их на телевидении, получила за это, как она заметила шутя, "в нагрузку" целую кипу нот и подарки для маленького Збышека. Их оказалось так много, что увезти с собой все сразу не представлялось возможности. Часть пришлось оставить у Качалиной. До следующего раза...