Авианосец внезапно нырнул в белый мрак. Отвесная стена тумана быстро надвигалась на корабль, в горле запершило от холодной влаги, в двух шагах ничего не было видно, вокруг клубились облака тумана.

Перебирая руками по борту, Елизавета Карповна поспешила по направлению к трапу. Ощупью искала дверь и не могла найти, и вдруг острая тоска по Антошке сжала сердце: казалось, что она потеряла дочь в этом тумане, не сумеет прорваться к ней. Наконец нащупала ручку, толкнула дверь внутрь и побежала по коридору.

В кают-компании было светло и по-домашнему спокойно. Антошка сидела за столом и, прикусив кончик языка, вырезала что-то из картона. Джонни сидел перед ней на столе, загребал обеими руками кусочки мозаики и перекидывал их через голову. Пикквик, засунув нос под мышку, спал на диване. Совсем как дома.

— Потерпи, Джонни, скоро будет готов плясун. Мы будем петь «тра-та-та, тра-та-та», а он будет отплясывать, — говорила Антошка по-русски.

А Джонни повторял:

— Т-атла-та-та!

— Мамочка! — взвизгнула Антошка и бросилась к матери.

Джонни тоже потянулся к ней и чуть не свалился со стола, и Пикквик спрыгнул с дивана, зевая во всю пасть.

— Где ты была так долго? — спрашивала Антошка. — У тебя усталый вид. Что ты делала?

— Занималась своими больными. И, кстати, знаешь, кто лежит в лазарете? Никогда не угадаешь. Мистер Паррот.

— А кто это? — недоумевающе спросила Антошка.

— Тот самый Паррот, капитан третьего ранга, который сказал нам в Лондоне, что, для того чтобы плыть на военном корабле, женщина…

— …должна быть по крайней мере королевой, — досказала Антошка. — Но как он очутился здесь?

— Его миноносец потопила фашистская подводная лодка, а его удалось спасти.

У Антошки глаза стали совсем круглые.

— Миноносец потопила? А Алексей Антонович и Василий Сергеевич? Их спасли?

— Да, их спасли и взяли на другой корабль.

— Ух, слава богу, а то я напугалась, — вздохнула с облегчением Антошка. — Как хорошо, что всех спасают.

— Да, хорошо, что всех спасают, — повторила как бы про себя мать. — И я сегодня делала самостоятельно операцию.

— Кому?

— Немцу.

— Немцу? Фашисту? Ты шутишь.

— Нет, не шучу. Корабли нашего конвоя уничтожили фашистскую подводную лодку, а кое-кто из ее команды всплыл. Вот и подобрали одного. Мистер Чарльз отказался делать ему операцию, и пришлось мне.

— Ты делала фашисту операцию, чтобы спасти его?

— Да.

Антошка нахмурилась.

— Доктор Чарльз отказался, а ты взялась. Значит, английский доктор — патриот, а ты… Да ведь, может быть, он потопил пароход, на котором были Джонни со своей матерью, может быть, он потопил миноносец, на котором были Паррот, Алексей Антонович, Василий Сергеевич? Он думал, как уничтожить, а ты думаешь, как спасти. Справедливо ли это? А где же месть?

— Антошка, мы не мстительны.

— Тогда почему на всех заголовках газет пишут: «Смерть фашистским оккупантам»? — все больше горячилась Антошка.

— Девочка, пойми, он ранен, он пленный. Существует международное Женевское соглашение, по которому раненым должна оказываться помощь.

— Значит, раненый уже не враг, а друг? Нет, нет, я не понимаю! — Антошка бросилась на диван и в ярости колотила подушку кулаками. — Выходит, для тебя, как врача, все люди одинаковы, нет ни врагов, ни друзей, а есть здоровые и больные. Для тебя человек состоит из костей, сухожилий, и даже человеческая кровь для тебя разные красные и белые шарики. Доктор Чарльз настоящий патриот, а я хочу, чтобы ты, моя мама, была патриоткой и чтобы была права ты, а не он.

Елизавета Карповна терла себе виски. Дочь в чем-то права и в чем-то заблуждается. Как ей лучше объяснить?..

— Антошка, права я. — Елизавета Карповна присела возле дочери и погладила ее по голове.

Антошка сбросила руку матери и вскочила на ноги.

— Ты хотела, чтобы я его убила? — спросила тихо мать.

— Я хотела, чтобы твои руки не прикасались к нему. Я же понимаю, что убивать надо в бою, а лечить его не надо.

— Это равносильно убийству.

— Ну и что? Что заслужил, то и получил.

— Послушай, Антошка. Когда он пришел в сознание и увидел, что я держу шприц и хочу сделать ему укол, он с ужасом следил за моими руками, У него был смертельный страх в глазах: он думал, что я хочу ввести ему яд, так как не верил, что его могут лечить, потому что знал, как расправляются фашисты с нашими военнопленными. Он что-то мне говорил, в его голосе была мольба, он не понимал меня, как не хочешь понять меня ты.

Антошка повернула мокрое от слез лицо к матери.

— Получается, что я и гитлеровец думаем одинаково? — возмущенно спросила она. — Но я же не предлагаю его отравить или убить.