— Почему будут расстреливать пароход и почему это грех, ведь там людей не осталось? — допытывалась Антошка.

На глазах у стюарда были слезы.

Раздался взрыв… Не глухой взрыв глубинной бомбы, щелкающий стальным бичом по кузову парохода, а страшный, оглушительный. Из дыма высоко в небо взметнулись пламя и вода, и в этом огненно-сером извержении закувыркались какие-те черные предметы. Еще взрыв. Дым, пламя и вода смешались в клубок, ринулись вверх и медленно опадали вниз…

Долго еще над волнами висело, чуть вздрагивая, дымное облако, которое ветер яростно разор-вал в клочья, развеял над морем, сдул с гребней волн.

На земле все оставляет следы, и сгоревший дом тоже. Морская пучина поглощает все тайны.

Стюард снова перекрестился.

— Все кончено.

— Что случилось, мистер Мэтью, откуда вы знали, что пароход будет торпедирован? — спросила Елизавета Карповна.

— Его расстреляли наши британские военные корабли.

— Чтобы горящий пароход не достался фашистам? — догадалась Антошка.

— Да, да, мисс, а впрочем…

Стюард опасливо посмотрел на Антошку.

— Говорите, говорите, мистер Мэтью, она тоже должна знать… — начинала понимать Елизавета Карповна смысл разыгравшейся на их глазах трагедии.

Стюард закурил трубку и, разгоняя дым, сел на диван.

— Пароход был поврежден фашистской миной, и на нем вспыхнул пожар. Что ж, это бывает. Пожар можно ликвидировать. Бог свидетель, и вы сами видели, миссис, что судно оставалось на плаву. Военный корабль снял команду с парохода и сам же его подорвал, сам расстрелял. Для нас, моряков, корабль — живое существо, и за жизнь его надо бороться, как за жизнь человека, а в эту войну мы забыли бога, забыли наши традиции.

— Я не понимаю, зачем расстреляли пароход, если его можно было спасти? — спросила Елизавета Карповна.

— Это очень выгодная сделка, миссис. Пароход застрахован. Он уже старый, как и все пароходы в нашем караване, долго не прослужит, а владелец получит большую страховую премию и построит новый.

— Да, но он вез вооружение или продовольствие для Красной Армии, кому же выгодно топить его? Это стоит огромных денег, в него вложен большой труд, он необходим нашему фронту, нашему общему делу борьбы с фашистской Германией, — горячо возразила Елизавета Карповна.

— Дело в том, миссис, что наше правительство не заинтересовано в вашей победе. Кому выгодно иметь сильного противника, а Советская Россия для наших капиталистов всегда будет врагом номер один.

— Значит, английское правительство за фашистов? — Щеки у Антошки горели от негодования.

— Нет, мисс. Они не хотят победы фашистской Германии. Это тоже им невыгодно. Выгодна победа Великобритании, и никого больше…

Елизавета Карповна видела, какое тяжелое впечатление произвели слова стюарда на ее дочь.

— Слава богу, что наш капитан честный человек, с ним не пропадешь. Он не пройдет мимо, если видит, что человек за бортом.

— Мистер Эндрю — коммунист? — спросила Антошка.

— Нет, он просто правильный человек.

Антошка прильнула к стеклу иллюминатора. Море по-прежнему то поднималось вверх, то проваливалось. Вода, горизонт, затянутое тучами небо, опять вода, опять небо…

Перед глазами девочки возникла площадь в Глазго, задымленная чадящими танками. Горячие слова ораторов, значки «V» на танках, серпы и молоты. Надписи, сделанные кровью сердца. И все это теперь на дне моря. «Выгода! Выгода!..»

Взрывы глубинных бомб уже не страшили. Антошка чувствовала, что она что-то потеряла. Слово «союзник», светлое и какое-то волнующее, распалось.

Да, война перевернула все представления о гуманности, нарушила великий и святой закон международного товарищества моряков.

В мирное время слова: «Человек за бортом!» — звучали набатом. «Человек за бортом!» — этот сигнал поднимал на ноги всю команду корабля. Люди работали четко, слаженно, с невиданной быстротой и сноровкой. Визжали лебедки, спускались шлюпки и штормтрапы, сбрасывались спаса-тельные плотики. Десятки моряков вызывались перемахнуть через борт в кипящую пучину, чтобы спасти человека. За жизнь одного человека шла борьба многих людей.

Случись пожар на пароходе или другая катастрофа, в мирное время в эфир летел сигнал тревоги: шестнадцать тире, а за ними позывные: три точки, три тире, три точки. SOS! Сигнал бедствия! Сотни кораблей принимали этот сигнал, и штурманы проверяли по карте, как близко они находятся к месту катастрофы, чтобы ответить: «Держитесь, подойдем через два часа… через двадцать минут…» Десятки кораблей под разными флагами меняли свой курс и спешили на помощь. За жизнь корабля, потерпевшего бедствие, и жизнь его команды шла борьба нескольких кораблей разных национальностей. И никого не интересовало, кораблю какой национальности оказывается помощь, какие люди находятся на борту, какого цвета их кожа, какого они вероисповедания или политических убеждений. Помочь человеку, кораблю, терпящему бедствие в море, было святым долгом.