– Иных пожеланий не имею.

– Хм… – Ваэльо Бебрус кашлянул в кулак. – А чем же тебе твое-то не угодило? Псевдо как псевдо. Солидное даже. Туз! – произнес он отчетливо и несколько мгновений, зажмурившись, прислушивался к отзвукам эха. – Вполне достойно для офицера.

Затем, пристально обозрев хмурого Арчи, пожал плечами.

– Ладно, будь по-твоему. Пойдем навстречу молодежи. Ну, какую погонялу желаешь? – Глаза его весело блеснули. – Может быть, Друг? Или нет, лучше – Шар, в честь Земли! А может, Барбюс, а? Писатель такой был, французский…

Арчи молчал, не смея возражать и не желая соглашаться.

– Понятно. А если – Белый Клык? Что скажет народ?

Народ упорно безмолвствовал.

– Хорошо, – кивнул Бебрус. – Убедил. Твой вариант?

– Акела… – до корней волос залившись пунцовым жаром, прошептал штабс-капитан Доженко.

– Винницкий! Я всегда знал, что ты гей, – печально сказал рав Ишайя и, не целясь, въехал Пете по детородным причиндалам твердым, словно из гранита тесанным коленом. – Но иногда, человек, мне кажется, что ты гой, и тогда мне хочется тебя удавить…

Суровый рав презирал скулеж. Следовало сдержанно обидеться.

– Это я гой? Это вы, ребе, гой! – сдержанно обиделся Петя пять мучительных минут спустя. – Просто стыдно слушать такие слова из вашего рта. Вот вам крест, посмотрите, какое у меня к нему отношение, и делайте со мной что хотите!

Он выдернул из-под воротника тускленькое латунное распятие, швырнул его в пыль и пал на колени.

– Вот я.

– Нет, – невыразимо скорбно ответил бульдозер с пейсами, быча лобастую голову. – Это потом. Сейчас ты нужен целый.

Петя просиял.

Трусом он не был, но попасть под рава боялись и многие похрабрее.

– Для вас я сделаю все. Вам нужна луна с неба? Дайте мне две тысячи кредов, и вечером она будет у вас в гараже без всякого гонорара!

Рав Ишайя сверился с золотым брегетом, вернул его в карман, аккуратно выпустил цепочку и поправил широкополую шелковую шляпу.

– Винницкий! Нагой и голодный явился ты ко мне, взывая об убежище, и, будь я штатским, я бы выгнал тебя пинками. Но я – служитель Б-жий, а у тебя есть отец, который не виноват, что давным-давно, в черную для народа избранного ночь, не успел кончить на стенку.

– А я просил? – посмел заикнуться Петя, но, к счастью, не был услышан.

– Я поручился за тебя перед достойными, Б-гобоязненными людьми, и ты обрел пищу и ночлег, – продолжал рав. – Но ныне люди приходят ко мне и спрашивают: где наши креды, которые лежали в полированной тумбочке под визором? Люди говорят: рав, их не мог взять Б-г, и их наверняка не мог взять тот приличный молодой человек, которого вы представили как сына всеми уважаемого мосье Винницкого. Люди беспокоятся: не значит ли это, что опять будут погромы, и не пора ли заблаговременно вылетать на Манну-Небесную?.. Если ты решил распугать мне последний миньян, [44] то имей мужество сказать это сейчас, прямо в глаза.

Петя потупил очи.

– Милый рав, я же не Лурье, чтобы никогда не ошибаться. Но я больше не буду. – Он подумал. – И потом, рав, я же не украл. – Голос его исполнился негодования. – Я одолжил. – Он опять подумал. – Я все верну. Верите?

– Верю, – твердо сказал рав Ишайя. – Ибо ты летишь сегодня. А твой гонорар я раздам людям, чтобы они больше не боялись погрома. Омин.

– Да будет так, – грустно согласился Петя.

Рав снова поправил шляпу.

– Идем, пора забирать твои документы.

Антрацитовые усы Винницкого изогнулись вопросительными знаками.

– У меня ж их есть, – сообщил он, вытряхивая из рукава колоду разноцветных статс-визиток. – Видите, милый рав? У меня их есть столько, что могу даже недорого уступить, если очень хотите.

Солнечный луч спрыгнул на серебряный бок угрюмого грифона, покровителя Ерваальской Автаркии, не задерживаясь, промчался по радужной гриве дан-бангийского единорога-поддерживателя, судорожно откинувшего на компартменте раздвоенные копыта, и, пару секунд поерзав, прилип к густо-оранжевому, обрамленному бархатисто-пурпурным одеянием додекаэдру гербового щита Демократической Этнократии Хайбай.

Рав Ишайя наугад выдернул одну из визиток.

– Липа, – заключил он, принюхавшись.

– Да. – Петя приосанился. – Но какая!

– Паленая. – Вернув визитку, рав вытер руки и выбросил платок.

– Ну вот вы опять делаете мне невыносимо больно. – Сплюнув на пластик, Петя принялся что-то тщательно обтирать, пытаясь вернуть угасшему грифону первоначальный блеск. – А зачем, ребе? За что? За то, что вы для меня, как отец? – Он ударил себя в грудь и взрыднул. – Вы ругаете мой ерваальский паспорт, а, между прочим, я делал его сам. Я по нему три раза обувал лохов из ломбарда, и позавчера мне давали за него червонец.