К вечеру Аурел вымотался совершенно и когда Тири притормозила, а затем слезла с мотоцикла, он ощутил немедленное облегчение. Спина ныла, а ноги стали словно деревянными.

– Умаялся?
– спросила она. Насмешливо, но беззлобно.

Аурел кивнул.

– Ну, ты горазда за рулем! Никогда бы не подумал.

– Мужчинам вообще не свойственно думать, - ответила Тири.
– Как правило.

– Ну-ну, не обобщай. Некоторым очень даже свойственно, - хмыкнул Аурел.

Тири, опуская "Квантум" на землю, ехидно заметила:

– Если ты имеешь в виду себя, то я не согласна. Ты такой же пень, как и остальные.

Аурел обиделся:

– Да, ну тебя... Тоже мне - феминистка.

– Реалистка, - поправила Тири.

– Злая ты.

– А ты добрый?

– Ну, уж не такой, как ты.

– А с чего мне быть доброй? С того, что меня вынуждают убивать? Меня, женщину? Я рожать должна, а не убивать, понял?

Аурел остыл.

– Неужели тебя вынуждали убивать?

Тири не ответила. Пнула монтреевским ботинком шершавый мотоциклетный скат и полезла в бардачок.

– Давай, шевелись, - мрачно сказала она несколько позже.
– Есть охота.

Аурел тоже уложил мотоцикл, чтоб не так издалека был виден посреди равнины, и выгреб из бардачка сумку и спальник.

Через каких-то десять минут, разгоняя сгущающиеся сумерки, весело потрескивал костер, на треноге чернел закопченный котелок, а внутри котелка многообещающе булькало. Аурел плотоядно принюхивался, Тири с ложкой в руке колдовала у посудины с варевом. Звезды, единственные обитатели небес, молча глядели на них с высоты.

Аурел чувствовал, что спутница готова выговориться. Нужно только поестественнее подвести ее к монологу. Черт возьми, чем больше Аурел размышлял над этой историей, тем менее понятной казалась она. Логики не было - вот главное, что лишало внутреннего равновесия. Аурел не любил отсутствия логики. Точнее, не отсутствия, а неочевидности, потому что логика присутствует во всем, нужно только суметь вытащить ее на поверхность. Получалось не всегда, у Аурела, по крайней мере. И вот эта-то загадочная глубинная логика и грызла постоянно, и донимала, словно настырный комар над ночной постелью: жужжит, кружится, и сколько руками не маши - не улетает.

Проглотив обжигающий ужин, почти не почувствовав вкуса, Аурел с довольной ухмылкой извлек из сумки припасенное в Трое пиво. "Пенная прохлада" - самое то после дня в седле. Легкое, сладковатое питье, источник спокойствия и вечернего умиротворения. Аурел, застонав от удовольствия, опрокинулся на спину. Тири с завистью взглянула на него.

– Поделился бы, что ли... Джентльмен...

Аурел сунул руку в сумку и показал ей вторую бутылку. Девушка вопросительно подняла бровь.

– Пора бы и объясниться, - предложил Аурел.
– А?

Тири пожала плечами. Тогда он метнул ей бутылку. Коротким выверенным движением Тири поймала продолговатый прохладный снаряд. Свернула пробку и сделала первый глоток.

– Я - твой ангел-хранитель, - тихо сказала она потом.
– Ты ведь ходишь в сеть без мнемоюстов, слайдер. И думаешь, будто это страшная тайна.

Аурел смутился. Он и вправду считал это своей главной тайной. Не единственной, разумеется, но главной.

– Ты, конечно, считаешь, что ты один такой. Так?

И Аурел начал кое-что понимать. "Сюда чуть не прорвался один из псов Лощинина. Мне пришлось его сжечь..." Святая вода, неужели она тоже? Неужели она тоже умеет общаться с сетью напрямую, в двоичном коде? Инстинктивно? Как он, Аурел Чогоряну, кибертелепат, способный считать данные с терминала даже при отключенном питании?

– Ты... Ты тоже?

– Да.

Тири глядела ему в лицо и в звездочках-плексах отражались крохотные язычки пламени. Она была очень грустной.

– И... тебе это не нравится? Не нравится этот дар?

Она усмехнулась.

– Дар? Скорее уж - проклятие.

Аурел поперхнулся пивом.

– Проклятие? Почему, елы-палы? Это же золотое дно!

– Потому что я ненавижу сеть. Я ненавижу терминалы, клавы, диалы, диски, я ненавижу все это равнодушное железо.

Она говорила негромко и без каких-либо эмоций в голосе, словно давно смирилась со своей ненавистью.

– За что можно ненавидеть сеть?
– глухо спросил Аурел.

Тири пожала плечами:

– А за что ее любить? За то, что она отнимает у нас подлинные чувства? За то что пичкает нас суррогатами и психотропщиной? За то, что она не позволяет мне заниматься делом, которое я люблю? За что?

Аурел не ответил. Ему нечего было ответить - просто нечего. Ведь он любил сеть. Точнее даже не любил - он был частью сети и не мыслил себя без киберспейса. Собственно, он жил там - а в реальном мире только отсиживался. И скучал при этом. Единственное, что интересовало его вне сети - это скорость. Это мощь мотора, бьющегося в унисон с сердцем и мыслями, это ветер в лицо и бесконечность равнины, бесконечность впереди, за спиной, справа, слева... Только это. А она говорит - проклятие...