назад тебя наказывали за такой же проступок!

– Ну и что с того?! Это ведь не тюрьма, а детский дом. Они не имеют

права запрещать нам выходить в город.

– Нам этого никто и не запрещал, - возразил собеседник.
– Прогулки

разрешены, но только днем.

– Дневное время существует для малышни. Поверь мне, дружище, ночью на

тех же улицах куда интереснее.

– Но ты ведь дорого платишь за своеволие. Не надоело тебе сидеть в

исправительной?

– Хватит, Дисмас. Я насытился твоими нравоучениями. Если ты еще что

нибудь скажешь.. Ну, все, мне пора, - услышав в динамиках голос секретарши директрисы, взволнованно произнес тот. Росса шел по коридору с трепетом в сердце, будто бы он направлялся не в кабинет директрисы, а в зал заседания суда, где в роли судьи была "женщина-дьявол", как прозвали Каудию Нельсон воспитанники детского дома. Нет, Генри, в отличие от других детей, не боялся этой импульсивной и жестокой особы, он, непонятно отчего, завидев ее, взбудораживался и наглел. Дойдя до кабинета, он вошел в приемную, где его встретила секретарша директрисы.

– Крепись, Генри, худо тебе будет на сей раз, - шепнула она, выходя

из кабинета начальницы. Юноша прошел внутрь и в напряженном ожидании встал напротив огромного рабочего стола миссис Нельсон, по всей площади которого было разбросано множество геометрических фигур различных конфигураций, окрасов и фактуры. Все эти предметы должны были оказывать успокоительное действие на людей с чрезмерно натянутыми нервами. Тем не менее было очевидно, что сей психотропный метод не проявлял свое действие на этой экспансивной и злобной особе. Стены, пол и даже потолок кабинета имели различные тона. Так, пол был окрашен в зеленый цвет, потолок в лазурный, три стены в желтый, красный и оранжевый, а четвертая стена состояла из огромного стеклопрофилита с электрооптическим свойством. Пейзаж за окнами с помощью электрооптического устройства мог меняться в зависимости от настроения владельца кабинета. Экран способен был изменить не только ландшафт, но и при необходимости дополнить видимость акустикой и природными ароматами. В данный момент устройство показа имитировало наличие шумного водопада за окном. Рокот воды и приятная свежесть наполняли всю комнату. Миссис Нельсон сидела в кресле спиной к двери. Она знала о присутствии воспитанника, но по-прежнему оставалась неподвижной. Прежде чем начать разговор, ей необходимо было запастись терпением и расслабиться, впрочем, это ей не помогло. Пока она набирала силы перед предстоящей беседой, Генри обдумывал варианты лжи, чтобы оправдать свой ночной побег. После продолжительного молчания шум водопада стих и тишину прорезал хриплый женский голос.

– Ну, вот и настало время попрощаться. Кресло за столом перекрутилось, и перед Генри предстала блондинка средних лет, с коротко постриженными волосами, миловидной внешностью и холодным взглядом серых глаз. Темно-синий обтягивающий костюм выгодно подчеркивал ее фигуру. Тембр ее голоса никак не соответствовал внешности, да и нрав у нее был не как у агнца.

– Вот мы и расстаемся, Росса.

– Вы покидаете нас, милостивейшая миссис Нельсон?
– надев на лицо

маску печали, спросил юноша.

– Нет, рыжик, это ты уходишь.

– Как можно уйти, оставаясь здесь?

– Забудь отныне про все, что тебя связывало с этим заведением.

Больше ты здесь не жилец. Тебя усыновили, и уже сегодня днем я избавлюсь от твоей кошачьей рожи.

– А-а. так вы всего лишь это имели в виду, - с беспечным видом протянул

тот.
– Позвольте успокоить вашу бдительность, миссис Нельсон, я очень скоро ворочусь обратно! Уверен, что и эта семейка, как и предыдущие шесть, не сможет стерпеть моего обаяния и остроты ума и непременно откажется от меня в первую же адаптационную неделю. Так что не горюйте по мне и не заливайтесь горькими слезами, скоро мы свидимся.

– Нет уж, увольте! Хватит с меня твоих выходок! Я ходатайствовала перед

органами опекунства не предоставлять тебе адаптационного периода. На сей раз ты уедешь - и навсегда! Ноги твоей больше не будет здесь!

– Не думаю, что ответ на вашу просьбу будет положительным..

– Он уже таков!
– ликующе воскликнула женщина и разразилась

сардоническим смехом. Прощай, рыжик! Будь здоров!

– Увидимся вскоре, миссис Нельсон.

– Нет, нет, прощай!.

– Я не сомневаюсь, что вернусь!

– Пошел прочь из моего кабинета!
– заорала она, потеряв

терпение.

– Ведьма, - раздраженно выругался юноша и вылетел из кабинета. Росса был опечален ходом событий, но он ничуть не сомневался в собственной смекалке и надеялся доконать приемных родителей, чтобы те вернули его обратно в приют. Другой ребенок на его месте был бы неимоверно рад такому стечению обстоятельств. Каждый из воспитанников желал обрести семью, любящих и заботливых родителей. Однако Генри думал совсем иначе. Он мечтал разыскать своих настоящих родителей и зажить с ними счастливой семейной жизнью. Не располагая ни малейшей информацией о своих родных и даже не помня их в лицо, он все же не терял надежды когда-нибудь найти их. Но покамест ему надобно было смириться со своим положением и переехать в дом приемных родителей.

– Ну, ничего, вы еще узнаете, что такое связываться с Генри Россой.

Я покажу вам такую распрекрасную жизнь, что вы мигом решите избавиться от меня, - грозился юноша, собирая свои вещи в небольшой рюкзак. Причитая и бранясь, он, наконец, завершил сборы и сел на кровать. В небольшой комнате в два ряда стояло двадцать кроватей. Та, что принадлежала Россе, располагалась возле большого окна, откуда открывался завораживающий вид современного и быстрого Чикаго. За годы, прожитые Генри в детском доме, город расширился и расцвел. Он привык к этому городу, к жестким законам приюта, и даже к придирчивой директрисе. Вырос он в детском доме, где жили все его друзья, и только там он чувствовал себя как дома. Все прежние попытки обрести новую семью провалились в тартарары. Где бы он ни поселился, он чувствовал себя неуютно, ощущал себя брошенным, сиротой. Именно поэтому он не желал покидать приюта, где все дети были такими же покинутыми, как и он. Весть об усыновлении не обрадовала Россу. Переезд для него значил новое испытание, теребление его чувств. Однако права выбора он был лишен. Сложив руки на груди, юноша с грустью созерцал знакомый и родной город. Предчувствие подсказывало ему, что он больше никогда не вернется в эти края.