–  Ольгуца, ты можешь представить, что будет, если тебе отрубят голову?

–  Будет очень плохо!

–  Я могу представить себе... Но у тебя от этого голова пойдет кругом!

–  Что ты все выдумываешь!

–  Нет, правда, ты никогда об этом не думала?

–  А что мне об этом думать! Есть более приятные вещи! Разве голова тебе дана, чтобы думать, что ее нет?

–  Я просто подумал... Если отрубят голову, обязательно умрешь?

–  Конечно.

Дэнуц не решился перечить Ольгуце, однако с сомнением покачал головой.

–  Однажды я посмотрел на себя в зеркало... и представил, что у меня нет головы.

–  Ты бы сначала ее отрубил.

–  Да нет... Просто я смотрел в зеркало и представлял себе, что я сам где-то снаружи, и только голова у меня в зеркале.

–  Эге! Но ведь ты думал головой! Значит, мысли у тебя были не в зеркале, а в голове.

–  В той голове, которая была в зеркале, - настаивал на своем Дэнуц.

–  И ты умудрился не разбить зеркало, когда водворял ее на место?

–  Мне было страшно, Ольгуца. Я смотрел из зеркала только на свои ноги. Значит, ноги у меня были в одном месте, а голова - в другом... как если бы два человека стояли друг против друга, но один из них был без головы. Смотри, Ольгуца!

И Дэнуц поставил ладони параллельно.

–  А теперь предположим, что здесь, у кончиков пальцев, расположены глаза. Значит, правая рука - это голова в зеркале. Видишь: я сгибаю пальцы, в зеркале остаются только ноги.

–  Это значит, что ты смотришь в зеркало... и видишь всякую ерунду!

–  Попробуй, Ольгуца. После этого хочется закрыть глаза и уснуть.

Но Ольгуца уже не слушала его. Она что-то высматривала, глядя в сад из окна.

Дэнуц вздохнул... Ему многое хотелось сказать Ольгуце - перед отъездом. Сказать, например, что, если тебе отрубят голову, ты умрешь не весь. Умрет голова: что правда, то правда. Умрет тело: и это правда. Но есть ведь и нечто другое: котомка Ивана. Она не может умереть, потому что она и не живет: у нее нет ни тела, ни головы. Она возникает, "если закроешь глаза". Когда ты мертв, глаза у тебя закрыты. Значит, котомка Ивана остается на своем месте. И, значит, Дэнуц не может умереть, потому что, хотя котомка Ивана и принадлежит Дэнуцу, он сам тоже имеет к ней некоторое отношение. Когда он закрывает глаза, он может думать о себе, как о другом человеке. И Ольгуца находится в котомке Ивана. Все они находятся там. Значит, если умрет Дэнуц, останется котомка Ивана. Пока Дэнуц жив, котомка принадлежит ему. А кто возьмет ее, когда Дэнуц умрет? Бог... Если Богу будет угодно, он дунет в котомку Ивана, и все те, что находятся внутри, тут же воскреснут; и Дэнуц вместе со всеми... Да только вот тогда у Дэнуца уже не будет котомки. Она будет принадлежать Богу. А все те, которые были в котомке, перейдут к Дэнуцу, потому что он принес их Богу в своей котомке. И тогда Дэнуц станет хозяином извне, так же как сейчас он хозяин изнутри...

Но что поделаешь, если Ольгуца не хочет его слушать!

–  Где патроны? - вдруг спросила Ольгуца, снимая со стены ружье.

–  Что ты собираешься делать?

–  Не приставай! Давай сюда патроны!

Крадучись, она подошла к окну и осторожно открыла его. Осенняя мгла наполнила собой комнату... Мокрая от дождя ворона раскачивалась на ветке. Ольгуца прицелилась.

–  Оставь ее, не трогай!

Ольгуца обернулась, не меняя положения ружья, и смерила взглядом Дэнуца. Это был взгляд карточного игрока, адресованный тому, кто в разгар игры, стоя у него за спиной, осмеливается подавать советы. Потом она отвернулась, снова прицелилась и выстрелила. Ворона упала на землю. В саду поднялся переполох, черная туча взметнулась к небу, тревожный крик множества птиц заглушил остальные звуки.

Ольгуца снова зарядила ружье.

–  Тебе что, ворон жалко? Я выстрелила ей в голову: хотела увидеть, может она жить без головы... как ты, или нет!

–  Мне их не жалко! - солгал Дэнуц, заливаясь краской. - Я думал, ты собираешься подстрелить воробья.

–  Видел, какой выстрел?

–  Да.

–  Вот она! - встрепенулась Ольгуца, вскидывая ружье.

И словно нарочно одновременно с выстрелом отворилась дверь. Ворона упала в отдалении. Госпожа Деляну отпрянула назад, выронив из рук пижаму Дэнуца.

–  Ольгуца! Это что такое?

–  Я стреляю в ворон.

–  Когда-нибудь я выброшу это ружье!

–  Мамочка, оно не мое, а его!

–  Я тебе его дарю! - улыбнулся Дэнуц.

–  Лучше отдай маме; а мне Герр Директор обещал подарить охотничье.

–  Закрой окно и ступай к себе в комнату. А ты, Дэнуц, разденься, я хочу примерить тебе пижаму.

–  Можно, я тоже посмотрю, - попросила Ольгуца, затворяя окно.

–  Оставь меня в покое, Ольгуца! Ты уж не знаешь, что еще такое сделать, чтобы рассердить меня! Этого нам недоставало: охота в доме!

–  А если на улице дождь! Ты, мамочка, шьешь - пижама-то какая красивая! - а мне что остается делать? Вот я и стреляю из ружья.

–  А почему ты не играешь на рояле?

–  Ну уж нет! Что я, музыкант? В гостиной папина клиентка храпит, а я должна играть?

Кипя от негодования, Ольгуца переступила порог и закрыла за собой дверь. Она лукаво улыбнулась: ей удалось спасти от конфискации ружье.

Моника только что вошла в комнату со стопкой романтических носовых платков; улыбка Ольгуцы привела ее в замешательство. Она отвела в сторону взгляд и спрятала платки у себя за спиной.

–  Я принесла тебе десять стручков, - сообщила Ольгуца.

Моника еще больше смутилась.

–  За что ты так хорошо относишься ко мне? - сказала она, разглядывая домашние туфли Ольгуцы.

–  Почему ты думаешь, что я к тебе хорошо отношусь? - возмутилась Ольгуца.

–  Ты очень добрая... я этого не заслуживаю.

–  Неправда! Я тебе не позволяю так говорить! Ты мой друг. Ты меня обижаешь!

Дверь распахнулась, вошла госпожа Деляну.

–  Что случилось?

–  Ничего!