Здесь света было достаточно.

– Игореха, где баксы?

– Какие баксы?
– спросил я, чтобы выиграть время.

– Не прикидывайся дураком! Ты чемоданчик взял? Взял!.. Это - не твое. Верни, если не хочешь иметь чудовищные неприятности...

Глядеть на меня он, по-видимому, опасался. Вдруг не выдержал - яростно почесал ногтями пружинистую шевелюру. Содрогнулся точно от внезапного холода.

– Спасся, значит, - насмешливо сказал я.
– Между прочим, неплохая идея была - взять меня на "свидание". Идея - разумная. А тебе, значит, не помогло?

Валерик, как чесоточный, поскреб шею.

– До тебя не доходит. Это же - такие люди...
– сказал он с надрывной тоской.
– Такие люди, ты, наверное, таких никогда и не видел. Они с тобой сделают то, что тебе - в голову не придет...

Лицо у него истерично дернулось всей поверхностью. Видать, здорово напугали.

– А как же "зеленая лампа"?
– с иронией спросил я.

– Что-что-что?

– Книги, которые якобы возвращают зверю человеческий облик.

У меня тоже невыносимо чесались корни волос.

– Не советую, - быстро и неразборчиво сказал Валерик.
– "Лампа" - это для тех, кто ещё не пробовал вкуса крови. Для Никиты твоего, например, для Элечки, для драного твоего Ниппеля..

– Они что - тоже?..

– Тоже, тоже. Все - тоже. А ты как думаешь? Не включай больше "лампу", это - опасно...

Он отступил на шаг и загородил выход во двор. Света в попахивающей парадной стало значительно меньше. Однако мне лично никакой свет и не требовался. Я и так уже знал, что те трое, которые держали меня в "мешке", осторожно проникли в парадную вслед за нами - именно сейчас подкрадываются ко мне со спины, и через секунду-другую их гнилостное дыхание коснется затылка.

У меня начинали зудеть и подергиваться кончики пальцев.

Валерик лихорадочно почесал грудь.

– Есть ещё один вариант, - сдавленным голосом произнес он. Незаметно взялся за ручку двери, готовясь её захлопнуть.
– Ты работаешь определенное время на определенных людей, выполняешь то, что тебе поручат, потом свободен.

– А твои бесценные баксы?

– В этом случае деньги можешь оставить себе.

– То есть, я пока буду на привязи? Так-так-так...

– А разве у тебя есть выбор?..

Выбор-то у меня как раз был. И Валерик, наверное, понял это по моему лицу. Он стремительно отшатнулся, но лапа, ухватившая его за рубаху, оказалась проворнее. Затрещала материя, и мартышечья, с выступами бровей мордочка побагровела. Я даже видел в глазах лопнувшие от страха мелкие кровяные сосудики.

– Пусти!.. Идиот!.. Тебе самому будет хуже!..

Кричал он, вероятно, для тех, что были у меня за спиной. Кстати, совершенно напрасно, они бы все равно не успели. Волна яркой радости уже сполоснула мне сердце, и из красного мрака вылезло возбуждающее похрапывание.

Я шевельнул шипастым гребнем на шее.

– А... а... а... Игореха... За что?.. Больно...

Щеки у Валерика расползлись коричневыми ошметками. Брызнула темная кровь. Обезьянье взвизгивание захлебнулось.

Теперь оставались лишь те, что были у меня за спиной.

Они все трое присели, а у Репья блеснула между ладонями тонкая металлическая цепочка.

Тоже, между прочим, дешевка.

Дешевка, дешевка.

Оглядываться я не стал.

"Наташа с утра этого дня не имела минуты свободы и ни разу не успела подумать о том, что ей предстоит. Она поняла все то, что её ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале, и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки. Но, к счастью её, она почувствовала, что глаза её разбегались: она ничего не видела ясно, пульс её забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у её сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала её смешной, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.

– Позвольте вас познакомить с моей дочерью, - сказала графиня.

– Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, сказал князь Андрей.

Он предложил ей тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.

"Давно я ждала тебя", - как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, поднимая свою руку на плечо князя Андрея.

И едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко от него, вино её прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыхание и оставив её, остановился и стал глядеть на танцующих.

"Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой".

Она подошла прежде к кузине.

"Какой вздор иногда приходит в голову!" - подумал князь Андрей... Страх охватывал его всё больше и больше. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, всё отчаяние, всё безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, ещё остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы всё и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждой минутою. Руки его были в крови и липли.