Шрифт:
– Его что, жениться не пускают?
– Не пускают, - развел руками Сеня. - Нельзя его отпустить. Он один на участке остался - и за прораба, и за мастера, и за механика... Так получилось. А он - вынь да положь. Даже в ПК комсомола жаловался: комсомольца жениться не отпускают.
– Да? - почти заинтересованно спросила Фиса.
– Ну! - охотно подтвердил Сеня. - Тут пошли сигналы в трест, в Дорпрофсож, на Зудина стали нажимать, но Зудин такой: как сказал, так и сделает. Ну, в тресте ругать-то его ругают, а тоже куда денешься: производственная необходимость...
– А жизнь человеку ломать - тоже производственная необходимость? неожиданно зло спросила Фиса. Так зло спросила, что Сене захотелось поежиться, но он сдержался.
Вот ведь пойди ее пойми: то "не огорчайтесь", а то зверенышем смотрит.
– Жизнь-то, - как-то строго сказала Фиса, - жизнь-то одна...
Сене показалось, что вовсе она не о Славкиной женитьбе говорит, а о чем-то... черт его знает о чем, о своем о чем-то. И вроде бы не к нему обращается, а к самой себе, что ли...
– Одна жизнь, - повторила Фиса и заплакала.
Тут Сеня по-настоящему растерялся.
Он тронул Фису за плечо, желая успокоить, но Фиса дернулась как ужаленная и метнула на Сеню исподлобья злой, испуганный взгляд.
И в этот момент - третий раз за сегодняшний вечер! - раздался стук в дверь.
– Сейчас! - с облегчением, даже радостно, крикнул Сеня и скинул крючок. И толкнул дверь уже с любопытством: кого это еще принесло?
Принесло комендантшу Варьку.
Меньше всего ждал Сеня в гости комендантшу. Дело в том, что Варька была, если можно так выразиться, в глубоком декрете, и ее дело было сидеть себе в своем балке - у Варьки был балок* здесь же, возле промбазы, - и ждать положенного часа. А когда дело поспеет, загодя сообщить Зудину, и Зудин организует отправку в Нижний, в роддом, и пристроит на время к кому-нибудь Варькину пятилетнюю Наташку. Или Сене скажет пристроить, и Сеня, как председатель месткома, конечно, что-нибудь придумает...
______________
* Балок - временный, грубо сбитый деревянный домик, часто на полозьях.
Комендантша ввалилась, вломилась, ворвалась, неся перед собой огромный живот, натянувший старый байковый халат с оторванной пуговицей, скинула с плеч на пол полушубок; она ринулась к стулу, на котором сидела Фиса, смахнула эту Фису со стула, уселась, расставив ноги, ошалело взглянула на Сеню и тихо охнула:
– Сеня... рожу!
– Не выдумывай! - строго прикрикнул Сеня и выключил радио.
И тут Наташка, которая вкатилась вместе с матерью и стояла теперь, прижимаясь к ней, вцепившись грязными ручонками в байковый халат, заревела в голос:
– Она правда родит! Она уже давно стонет!
И, как бы в подтверждение ее слов, Варька схватилась за низ живота, закачалась на стуле из стороны в сторону, застонала, заскрипела зубами, сдерживая вой, потом вдруг успокоилась и сидела, обессиленная, утирая ладонью мокрое от пота и слез лицо.
Сеня сорвал с гвоздя зеленую ватную куртку с бамовской эмблемой на левом рукаве и выскочил из вагончика, и уже Фисе пришлось запирать дверь, и укладывать Варьку на кровать, и успокаивать - все тем же чаем! - Наташку.
Сеня в полминуты покрыл расстояние от своего вагончика до диспетчерской и, не обращая внимания на дремавшую сторожиху Любу, схватил телефонную трубку.
Прежде всего Сеня позвонил в поселковую больницу. В больнице сказали, что у них нет родильного отделения и роженицу следует везти в Нижний. Это Сеня знал и без них. Он просил дежурную машину. Дежурную машину Сене сразу не дали, объяснив, что, во-первых, больница не может оставаться без дежурной машины всю ночь, а во-вторых, она неисправна. Логики в этом не было никакой, но на спор ради истины времени не оставалось, а что толку не будет, Сеня понял отчетливо. Тогда он позвонил на квартиру Зудину.
Толстая сторожиха Люба проснулась и уставилась на Сеню демонстративно бодрым взглядом, в котором читалось: "Я и не думала спать, вот, пожалуйста, и глаза открыты". Хоть все в мехколонне знали удивительную способность Любы спать даже днем, даже стоя, даже с открытыми глазами. На столе, покрытом исчерканной зеленой бумагой, лежали полные Любины руки, и на одной из них красовались четыре синие буквы: ЛЮБА, объясняя всем, что, во-первых, Люба это действительно Люба и что, во-вторых, у нее было сложное прошлое. Зудин шутил, что, когда Люба сторожит, нужно выставлять еще одного сторожа стеречь, чтоб Любу не украли. Однако держал Любу, не прогонял - из уважения к ее мужу таджику Рахимкулову. Рахимкулов был прекрасным плотником, прекрасным бригадиром, и его, конечно, устраивало, что жена трудоустроена и работает тут же, на глазах. Зудин справедливо считал, что лучше иметь одного плохого сторожа, чем искать нового бригадира плотницкой бригады.
– Люба! - крикнул Сеня. - Водогрейку! Быстро! Сейчас же!
Видимо, Люба действительно настолько проснулась, что сумела оценить ситуацию и сообразить, что от нее требуется. Она выскочила из диспетчерской, заглянула в котел водогрейки - воды было четверть котла, накидала под котел дров, плеснула солярки и подожгла.
Сеню всегда восхищала способность Зудина ничему не удивляться, и, что бы ни случилось, не сокрушаться, а действовать. Выслушав насчет Варьки, Зудин даже не чертыхнулся.