Штирлиц рассказывал, что Гиммлер санкционировал расстрел своего племянника за то, что тот грешил нездоровым влечением к мужчинам. <Если эти наци в Игуасу тоже б а л у ю т с я, тогда я набрал очко еще до начала состязания; впрочем, почему я решил, что они педики? Это еще надо доказывать, а у меня нет на это времени. Мне хватит того, что Грегори прислал в своем письме, этот Райфель не может не дрогнуть. Хотя, судя по тому, что он написал мне про Ланхера, эти люди умеют держаться>.

Райфель был полной противоположностью толстопузой и вертлявозадой ж е н щ и н е с лицом страдающего монастырского аскета или же тренера по боксу. Он был поджар, степенен в движениях, ступал мягко, совершенно беззвучно, будто шел по толстому ковру, хотя в оффисе пол был красного дерева, - его здесь много, разных оттенков, очень дешево.

– Я Райфель. Вы искали меня? Здравствуйте.

– Я - Ниче, - ответил Роумэн на своем прекрасном немецком.
– Думаю, мое предложение нам бы следовало обсудить с глазу на глаз.

– Сеньор Луарте, - Райфель кивнул на ж е н щ и н у, - не понимает по-немецки, его британская мама очень не любит нас с вами, говорите спокойно.

– У меня нет оснований волноваться, я всегда спокоен, спокойствие мое обычное состояние, но я приехал от Ланхера, у него сестра приболела, нужны здешние травы, да и мое к вам предложение не изложишь в такой душной комнате, может, пообедаем вместе?

– Я не знал, что вы оттуда, - сразу же поднялся Райфель.
– Пошли, перед обедом можно выпить кружку пива, я приглашаю.

– Спасибо, только я плохо переношу пиво в такую жару, - улыбнулся Роумэн.

Он поднялся следом за Райфелем, с трудом выбравшись из-за низкого, очень неудобного канцелярского стола с какими-то чрезвычайно острыми углами, хотя, на первый взгляд, этот стол ничем не отличался от тысяч ему подобных, только разве что слишком уж был аккуратен, - какая-то пронзительная гордость бедного, который вынужден скрывать свою нищету.

– Хотите посмотреть мои склады?
– поинтересовался Райфель.

– Я, честно говоря, ни черта в этом не смыслю. Моя специальность параграфы законоуложений и гарантированность банковских счетов.

– Вы получили образование в...

– И там, и там, - ответил Роумэн.
– Во всяком случае, немецкие законы я проходил в рейхе.

– Ах, вот как...

Когда они вышли на знойную улицу, забитую повозками, полными даров сельвы, всадниками, - лица в основном смуглые, много индейской крови, медлительными женщинами, продававшими товар в р а з н о с (широкополые соломенные шляпы скрывают верхнюю часть лица, губы чувственные, очень яркие, взгляд - когда вскидывают голову - обжигает), Роумэн сказал:

– У меня для вас письмо.

– Я все понял, господин Ниче... Ваш немецкий прекрасен, но все же, сдается, родились вы не в Германии.

– Вы правы, я родился в Ирландии. Моя мать немка, господин Райфель. Или вам хочется, чтобы здесь, на улице, когда мы одни, я называл вас настоящим именем?

– Не надо. Нет, нет. И не потому, что я боюсь... Просто это доставляет известную боль: потеря родины всегда сопряжена с личной трагедией.

– Я понимаю. Да и ваша нынешняя профессия предполагает вычленение прошлого. В противном случае возможен провал...

Райфель улыбнулся:

– Об этом я как-то не думал, господин Ниче... Мне не грозит провал, я вполне легален...

– Человек, живущий под другой фамилией, да еще немец, никогда не может быть гарантирован от провала. Так что - осторожность и еще раз осторожность... Пошли ко мне в отель, там нет ни одного гостя, лишь я... Такой уникальный уголок в тропиках, водопады, охота, рыбалка - и ни одного туриста... Поле для бизнеса, подумайте об этом...

– Мы уже думали.

– Полагаю, одним Шибблом не обойтись.

– Я тоже так думаю. Нужны как минимум три-четыре проводника...

– Мы можем кое-кого порекомендовать.

– Спасибо, - Райфель отвечал односложно, выжидающе. <Он же еще не прочитал записку Ланхера, - подумал Роумэн, - только после того, как он получит "рекомендательное письмо", я могу начинать разговор, сейчас рано; можно спугнуть, они очень напряжены, когда говорят с человеком, которого не знали лично по прежней службе в СС или абвере>.

...Прилетев в Игуасу, Роумэн первым делом о б с м о т р е л маленький домик аэропорта, где ютилась пограничная стража, таможня и крошечное бюро по размещению приезжающих.

Рекламы <охотничьих экспедиций>, которая, по словам Штирлица, сразу же бросилась ему в глаза, не было. Девушка, сидевшая в бюро, объяснила, что эти объявления расклеивали только один раз, да и то без разрешения муниципалитета, самовольно: <Приехали ночью и расклеили по всем стенам за час до прибытия рейса из Рио, не срывать же при пассажирах?! Нет, с той поры больше не расклеивали, может, договорятся с властями, тогда другое дело, но все равно надо сделать щиты из фанеры, не портить же деревянные стены, клей у нас плохой, остаются желтые следы, некрасиво, а мы как-никак первый аргентинский город, на стыке границ с Парагваем и Бразилией, не престижно, согласитесь...>