На полную громкость был включен телевизор. По первой программе прямо с экрана надвигалась, раздвоенная зеркалом, гусыня. Вдруг, оступившись, беспомощным кулем падала вниз. Куда-то на пол. Электрическая, звенящая музыка, сопровождавшая падение, пела и хихикала, неся насмешливую нагрузку.

И тоска и бесконечная скорбь охватили меня, как тогда у пенька, где Волчок развалился пьяным со своей сожительницей.

– Ты что же делаешь-то, козел!
– закричал я, потеряв над собой контроль.

– Кто козел? Я - козел? Да я тебя, сука!..
– замахнувшись рукой, Иван скатился с дивана на парашу. Опрокинул ведро...

Я опять опомнился. Понял, что опять лезу не в свое дело.

А кто я? Какое имею право нравоучения читать? Но так обидно было и горько...

Я поднял Волчка. Тот затих так же быстро, как и возбудился. Обида как легко в него влетела, так просто и вылетела. Страшная сила запоя приковала Волчка к дивану. Он смотрел в потолок, молчал. Пришла мать...

– Ты вот что! Я везу себе бутылку, - вдруг опять, озлясь, сказал я.
– Я оставлю тебе эту бутылку. Мало ли что. А ты смотри - только попробуй ее выпить! Убью!
– сказал я.
– Пусть вот она лежит с тобой рядышком.

А ты ее обнимай да ласкай! Как ту!..
– Я замолчал. Вспомнил, что здесь мать.
– Ты ее гладь, обнимай! А выпьешь - убью!

– Его, наверно, сглазили. Надо к бабке ехать, отворожить, - сказала Мария Матвеевна, когда мы вышли на улицу.

Начинался солнечный день.

Я взглянул на нее с сомнением. Она потупилась. В каком русском человеке не живет эта легенда о сглазе, подумал я.

– Ваня всегда был у меня сглазгливый. Бывало, куда с ним пойду - беда, если не умою вернувшись. Не даст ни сна, ни покоя, - говорила Мария Матвеевна, тычась старым сморщенным лицом мне в грудь.

Из ее рассказа я узнал, что Волчок купил машину "Волгу". Деньги пришлось занимать. Треть дал начальник Волчка.

– И зачем только начальник переслал ему зарплату?
– недоумевала Мария Матвеевна.
– Ему пить нельзя. А тут деньги...

– Какие деньги?

– Да халтурка, говорю ж. Доллары эти ср...
– сказала Мария Матвеевна.

– А машина-то где?
– спросил я, от ее брани у меня действительно вяли уши.

– Да разбил он ее. Поставил в гараж. Начальник сказал: "Сделаем!"

– ответила Мария Матвеевна.

– Начальник сказал?
– переспросил я.
– Вот тебе и причина запоя!

Вот тебе и сглаз!

* * *

Через неделю я снова ехал на дачу. Теперь я особенно не спешил. Собрал же я домик из шпал. Сложил же печку. Поставил забор. А значит, можно остаться ночевать на ночь. Прошлый раз ведь протопил, думал я.

Шел, правда, согнувшись под рюкзаком. В руках - коробки с рассадой.

Около места, где валялся Иван с женщиной, заскребло в груди...

Русский человек жил, живет и будет жить своими ошибками, думал я. Русский человек из тех, который знает и понимает все, но только всегда после. Силен задним умом, говорят про нас... "Да, нет же!
– усмехнулся я.
– Жить чужими-то ошибками просто подло! Жить чужими ошибками, учиться на ошибках других - значит, этих других подставлять..."

Я постучал в дверной косяк.

– Можно к вам?
– спросил я. Закрыл за собой тяжелую, обитую войлоком от зимней стужи дверь.

– Ну, как дела?
– спросил я у Марии Матвеевны, покрытой не по погоде платком.

– У нас несчастье!
– сказала она. Слезы забивали ее белесые глаза.

– Что случилось?
– вздрогнул я.

– Ваня в больнице...

Она рассказала сквозь плач, что Волчок не трогал бутылку до вечера.

К вечеру потянуло... Стакан водки Волчок выпил сразу, забылся. Очнулся быстро, словно за ним бежали. Выпил еще стакан. И еще стакан...

Ночью Волчок бредил. Кричал. Боялся умереть. В белой горячке отвезли в Обнинск...

Я шел на свой дачный участок и весь дрожал, как в горячке, как в лихорадке...

"Господи! Что это? Как это? Кто мы?" - думал я.
– "Тебя словно нет.

Есть только постоянное усилие не быть скотиной", - думал я.
– "Как же это случилось? Когда это началось?.."

Вспомнились стихи Есенина:

А вот это, значит, безвластье!

Прогнали царя...

И вот...

Посыпались все напасти На наш неразумный народ!

"Недоразумение! Не иначе как недоразумение!" - подумал я.