Когда Касатка стала заметно сдавать, я отобрал у нее лопату и заговорил о Тихоне, начав издалека:

– Тихон, по-моему, неплохо живет. Дом под цинком, машина, ворота железные...

– Он, Максимыч, тут всех за пояс заткнул, самых богатых объегорил. Молодец мужик, так и надо.
– Касатка отошла к выкопанной яме, уселась на краю и опустила в нее ноги.
– Из пастуха пан.

– Как ему удалось разбогатеть?

Касатка вполне серьезно восприняла мой вопрос, с тою же серьезностью и ответила:

– А так, дело нехитрое... Руки, ноги есть, здоровьем бог не обидел. Чего ж еще надо? Только греби под себя, добра нонче кругом - навалом. На всех хватит... Это мы, бабки, здоровьечко потеряли, уже не разбогатеем.

Да богатство нам и не личит. Мне оно, Максимыч, как корове седло.

– Тихон Елену не обижает?

– Она его скорей обидит. Осмелела... Не со всяким и здоровкается. Каракулевую шубу носит. Юбки кримпленовые. Куда там! И заикаться стала редко. Им только и ладить, в доме достаток. Живут на все сто, Максимыч. Молодцы.
– Она подумала о чем-то, подхихикнула своим мыслям и весело, с привычным добродушием начала рассказывать про недавний случай: - Шла я както, Максимыч, с базара, с непроданным оклунком семечек, уморилась, а кругом - вода, грязища непролазная, ей-право. Только по грейдеру и можно пройтить. Да, как на грех, машины одна за одной прутся как бешеные. Ошметки лепают. Приходится бабке сползать в кювет, пережидать. Будь они неладны, развелось этих машин, как недобитых собак. В одном месте поскользнулась и бряк в воду! Мешок вываляла в грязи, сама тоже грязная, юбка мокрая, волоса свесились, ни дать ни взять - ведьма! Шкандыбаю домой, люди от меня шарахаются.
– Касатка засмеялась: - Вот цирк был! Веришь, иду, до косточек продрогла, и силушки моей уже нету, коленки дрожат. Оклунок, враг, чижолый. Намок, прямо к земле давит. Тормозит возле меня легковичка: Тихон со своей жинкой едут. Высунул он голову и кличет: "Бабушка, говорит, сидайте, подвезу". Я про все забыла, обрадовалась и лезу к машине из кювета, а Ленка глянула на меня да так и покатилась со смеху: "Кто это вас, бабушка, извозил, изъелозил всю! Сиденья нам запачкаете".

Тут я опомнилась и назад: правда что, Максимыч, сиденья у них бархатные, чистенькие. Рази с моим мокрым хвостом туда соваться. Вижу, и Тихону я такая не дюже нравлюсь. Сидит, кривится, на Ленку поглядает. Да я, по-ихнему, что, совсем с ума спятила? Сама понимаю, что нельзя добро портить. Не села. "Нет, говорю, спасибо, люди добрые, вы едьте, а я как-нибудь дошлепаю, не велика барыня. Куда меня, ведьму, сажать? Сперва обмыться надо". Ну они и поехали. Уважительные, Максимыч. Не то что другие. Другие, знаешь, проедут мимо и не глянут, хочь помирай на дороге.
– Касатка сделала небольшую паузу, по-детски поболтала в яме ногами.
– В тот день я как следует рассмотрела их легковичку, всю как есть глазами обшарила. Я ведь хитрая, Максимыч.

Надо же, какие машины сейчас наловкались делать! Все блестит, сиденья мягкие, радио под рукой: включай и слухай музыку... Мы не покатались, хочь вы теперь катайтесь, - заключила Касатка с радостью.

Пока она рассказывала, я докопал и вычистил яму и уже во тьме взялся за другую, последнюю.

Глава шестая

БЛАГОСЛОВЕННАЯ ПЫЛЬ

Вдоволь наработавшись, я пришел домой. Мать кинулась собирать ужин, я отказался.

– Чи кто тебя кормил, сынок?

– Я у Касатки был.

– У Касатки? Ну та без вечери никого не отпустит.

Уважительная. Молока выпьешь?
– Она поставила передо мною кувшин. Пей. У Касатки его нету. Некому сено косить. Одна мучилась, бедная, перчила на покосах, да и продала корову. Оно и правильно: чи у ней дети на печке кричат? Я вот тоже отцу всю голову прогрызла:

продай да продай. Не хочет. Уперся, такой настырный.

– Я не дурак продавать. Деньги, мать, вода: были и сплыли, - сказал отец.
– А коровка всегда при нас. Забунит, на сердце веселей: все ж не одни. Живая душа на дворе.

– Касатка меня и молоком поила.
– Я отодвинул кувшин.
– Спасибо.

– Ты чужой, что ли?
– с обидой проговорила мать.
– Спасибо чужим говори.

– А где ж она берет его?
– полюбопытствовал отец.

– Тю, не знаешь, что ли. Да у соседки, у Нестеренчихи.

– У Жоркиной жинки?

– А у какой, у Жоркиной...

– Так они ругаются кажный день.

– Кто?

– Да Касатка с Нюркой... Та еще, выдра лупоглазая. Так и сигает на Касатку. Некому ей куделю начесать.

– То они, отец, за свое ругаются, не влипай, - рассудительно молвила мать.
– На один день подерутся и помирятся. Их, чертяк полосатых, не поймешь.

– А я и не влипаю. Откуда ты взяла, что я влипаю?

– Да с тебя сбудется. Чего-нибудь ляпнешь Нестеренчихе - и навек обида. Они поладят, а ты виноватым будешь. Он, Федька, никак свою лавочку не бросает, - тут же пожаловалась она.
– Все б ему куда не надо влипать, правды добиваться. А правда, она с двух концов.

Нет же, неймется ему, язык чешется. И на работу как угорелый носится. Кто тебя гонит туда?

– Звеньевой. Не знаешь кто?

– Сам не захочешь, никакой тебя звеньевой не принудит. Ты свое отутюжил, здоровье вон потерял.

– А какими глазами на звеньевого смотреть? Конечно, не заставят. Но я же не камень. Молодых чистить траншеи не докличешься. Кто-то ж должен и это делать.

Не всем кнопки нажимать.
– И переходит в наступление: - Ты-то сама, когда звеньевой попросит, ходишь буряки прорывать или не ходишь?

– То редко бывает. Когда пойду, а когда и всех пошлю, куда Макар телят не гоняет. Вот вам - от ворот поворот, я отпололась.