Руцина, перешагнувшая уже рубеж сорокалетия, все еще была хороша собой, но Рюрика к себе так и не смогла вернуть. Он знал, что Руцина втайне от него встречается с миссионерами и ходит в деревню к иудеям. Рюрик, ведавший упорство и настойчивость своей старшей жены, понимал, что всякие разговоры с ней бесполезны, а потому Руцина постепенно отдалялась от него, становясь чужим человеком.

Нет, зачем врать самому себе? Он до сих пор с пылающей от обиды и ревности душой вспоминает Руцину в тот роковой вечер, когда она пыталась воскресить то дорогое, что совсем недавно еще их связывало.

Да, в тот вечер он сам пришел в ее одрину, потому что в дружине слишком открыто стали говорить о любви Дагара к Руцине. Дагар!.. Дагар, конечно, опасный соперник. И если он приглянулся Руцине… Что ж, посмотрим, крепка ли была ее любовь к нему, Рюрику…

Руцина стояла на коленях и не шелохнулась, когда он вошел. Широко раскрытые глаза ее были устремлены вверх, сложенные лодочкой ладони прижаты к груди, губы что-то шептали. Это была новая, незнакомая ему Руцина. Он понял, что она молится. Так молились иудеи. Он это видел. Выражение лица ее было сосредоточенным. В ней была одержимость, но не та одержимость пламенной Руцины, какой любил и знал ее князь, а одержимость человека, полностью отдающего себя чужой воле. «Похоже, что она верит, и вера ее истинна и глубока», — подумал он тогда и со злой решимостью ушел из одрины первой жены. Это его сейчас ранило не так глубоко, как пять лет назад. Что-то произошло в нем… Он уже не чувствовал в себе того сопротивления новой вере, которое испепеляло его душу. Он по-прежнему молился Святовнту, Перуну и Радогосту, Сварогу с Белесом и остальным богам в зависимости от времени года и тех забот, которые в избытке обременяли жителей всего Рарожского побережья и избыть которые эти боги должны были помочь.

Германцы последние десять лет редко появлялись на Рарожском побережье, и Рюрик чувствовал относительную свободу. Он чаще стал заходить к друидам, которые собирали детей племени, рассказывая им о силе своих богов, о мужестве предков и о том, что они, друиды, сделали для людей племени. Рюрик искал в легендах и сказаниях жрецов те мысли, которые он слышал в рассказах об Иисусе Христе, но находил в них очень мало похожего, разве что думы о добре и зле и расплате за содеянное. «Все мы- дети своих добрых поступков», — любили говорить друиды и испытующе поглядывали на учеников… Боги рарогов были понятны. Они — как и люди — могли ошибаться, быть злыми, коварными. Их щедрость зависела от щедрости просящего. Бог иудеев был добр к бедным и строг к богатым. Гдеже истина?.. Почему у каждого народа есть своя правда и своя мудрость, хотя жизнь всех народов состоит из одних и тех же забот и трудов? Собрать урожай, вырастить детей и принести жертвы богам… И он истово молится своим богам, приносит им в жертву жирных быков и коров, но вот уже который год его во время молитв преследует страдальчески искаженное, бледное лицо… Христа! И он чувствует, что этот бог-человек благословляет его, что его глаза следят за ним испытующе и соболезнуя. «Не совращай меня своей благодатью, Христос! Ты зришь, если только зришь, мою праведную борьбу с германцами и не мешаешь ей…» Ум Рюрика больше не корчился в поисках дальнейшего выхода. Он просто приказал не подчиняться воле чужого бога, и все! А вот душа постепенно стала приходить в уныние, и Рюрик не знал, как с этим бороться. Вот если б евреи в его поселении были его врагами, как было бы все легко и просто! Но они живут и трудятся вместе со всеми! Они умелые купцы и мореходы. Через Волин-град они достают столько серебра, сколько нужно, чтобы содержать его дружину. В кузне сына Абрама не гаснет огонь там куется оружие, которым воины князя готовы отразить врага! Они взяли к себе в ученики младшего сына вождя еще десятилетним мальчишкой. Пацан постоянно звонит об их доброте и всезнании… Как же все сложно в этой жизни! Нет, Рюрик больше не ходил к евреям. Если нужно, они сами придут к нему. Он до сих пор краснеет, когда вспоминает свой разговор с Абрамом… Нет, к бесам все мучения!

Он хочет только к Руцине! Что-то там говорят о Дагаре?! Но разве плохо охраняется вход в одрину его первой жены? Он сегодня же отрубит голову тому, кто должен быть у дверей Руцины и не стережет ее…

Стражник был на месте. Глаза слегка округлены. Удивлен или испугался? Князь вгляделся в лицо молодого воина и понял, что тот просто удивлен. Да, редко я здесь бываю. А кто здесь бывает чаще? А? Молчит князь и ни о чем не спрашивает молодого воина, но и тот ни о чем не говорит…

«Что ж, посмотрим, что скажет первая княгиня, раз князь рарогов должен быть стоек!..»

— О чем ты все время просишь Христа? — тихо спросил ее Рюрик.

— О многом, — спокойно ответила Руцина и поднялась с колен легко и непринужденно, зная, что наблюдательный Рюрик отметит изящную грацию ее движений, которую она ревностно вырабатывала в течение многих лет. Князь, как и надеялась Руцина, все заметил и невольно улыбнулся.

— Нынче Рюриковна пришла с поучения жрецов и заявила, что она хочет быть жрецом ветра! — сказала Руцина, улыбаясь той счастливой улыбкой, какой улыбаются только матери, говоря о любимых детях. Она подошла к Рюрику и, легонько коснувшись его грудью, поцеловала в щеку.

Он чуть-чуть придержал ее возле себя, на мгновение почувствовал приятную теплоту, пронзившую все тело, но тотчас же отпустил и, насупясь, спросил:

— А ты не внесешь в душу нашей единственной дочери смуту, если будешь ее учить тому, что противоречит словам друидов?

— Я вовсе об этом с ней не говорю, — ответила Руцина, и взгляд ее был открыт и честен. — Мы уже давно решили с Бэрином, — спокойно сказала Руцина, отступив от Рюрика на шаг и глядя в его суровое лицо, — что я до тех пор не буду рассказывать дочери о Христе, пока она сама того не захочет!

— Такова была моя воля! И Бэрин передал ее тебе! — прервал Руцину Рюрик и почувствовал, как холодная волна отчуждения прокатилась между ними.

— Да, я знаю и беспрекословно подчиняюсь! — сдержанно, но твердо ответила Руцина. «Господи! — подумала она. — Дай мне силы и терпения. Если я не смогу сейчас простить и понять моего мужа, то никогда мы уже не будем близки друг другу, никогда наши разошедшиеся в жизни дороги уже не сольются в одну».

Рюрик подошел к маленькому туалетному столику, увидел на нем христианский молитвенник в деревянном переплете и протянул к нему руку.

— Не бери его! — тихо попросила Руцина. Она испугалась, что сейчас Рюрик посмеется и над ней, и над молитвами, которые стали ей так дороги.

— Хорошо! — послушно согласился князь и улыбнулся. — Я не хотел обидеть тебя, Руцина. Просто я хотел посмотреть, не оставил ли здесь, на столе, своих памятных подарков кто-нибудь… из моих… меченосцев, например, Дагар. — Голос князя сорвался. Руцина недоуменно посмотрела на него, и тут до нее дошло, что Рюрик ее ревнует!

— Господи! Какое счастье, ты еще любишь меня! — почти на едином дыхании прошептала она и бросилась к нему на шею.