Обычно, когда нам случалось набрести на скопление похожан, отец оставлял меня, бывало, что и надолго; он говорил: "Здесь должна быть какая-то работа" - и раньше я спрашивал, что такое работа, и предлагал пойти с ним; я думал, что смог бы делать все то, что принужден был делать он; отец только посмеивался: "Ты обожди, сынок, еще успеешь, это никуда от тебя не денется, ты обожди пока..."; и я ожидал терпеливо, и тогда он приносил что-нибудь съедобное; он говорил: "Ешь, это хлеб" - и я с жадностью поглощал глинистую массу, пахнущую костерным дымом; или он говорил: "Ешь, тебе надо подкрепиться, это вкусно, вот попробуй" - и я послушно жевал какие-то листья и корешки, и это действительно было вкусно; сам отец тут же засыпал, и водопад Серого ливня грохотал, грохотал по нашим плащам, отпугивая сны...

Вернулся он незаметно; просто я открыл глаза, а он уже был рядом, сидел, сутулясь, и мелкая дрожь пробегала по складкам его плаща - то ли от тяжести водяного сева, то ли оттого, что отец здорово озяб.

Он умел чувствовать мой взгляд, и спросил, не поворачиваясь:

– Проголодался?

– Ничуть, - возразил я, удивляясь правдивости слова.

– Знаешь, я ничего не нашел, - с усилием в голосе сообщил он.
– Такой славный лес, и ни души...

– Но я правда не голоден!

Он не поверил мне, но он не мог ничего поделать.

– Я решил было пойти дальше и побоялся заблудиться, - сказал он. Если ты отдохнул хоть немного...

Он повернулся ко мне и потеребил рукав моего плаща; быстро темнело; его лицо теперь почти не выделялось из теневого провала под капюшоном.

– Как дела, сынок?
– спросил он все еще виноватым голосом.

– Пойдем, - я махнул рукой, указывая направление; в сущности, нам было безразлично, куда идти; но не успели мы сделать и по пять шагов, как мягкое, коротко оборвавшееся движение заставило нас оглянуться похожанин, мирно соседствовавший с нами под деревом, лежал, неудобно запрокинув голову; холодные розги Серого ливня хлестали его открывшееся лицо, и что-то жуткое до тошноты было в этом его положении.

– Человек умер, - сказал отец, а я испугался и заплакал; мы не знали даже: тот человек - он был мужчина или женщина, а всякое возвращение, всякую скорбь по умершим Серый ливень держал для похожан под запретом.

И так мы снова были в пути, неизвестно от чего спасаясь, неизвестно какую награду надеясь получить впереди; и так мы снова шли по этой земле, истязаемой Серым ливнем; и уже была ночь, и мы очень скоро отбились от нашего замечательного леса; я безутешно жалел об этом, но молчал, и только сейчас в полной мере начинаю сознавать всю тщетность моих сожалений тогда и ту предательскую видимость, которая их возбуждала - ведь если бы мы в тот день остались на опушке леса... я спрашиваю: кто скажет, что было бы лучше в тот день?
– и нет никого, кто бы дал мне ответ... и так мы скоро потеряли свой лес, а Серый ливень косил и косил нам навстречу, и отец то и дело придерживал меня за плечо; я двигал ногами, как заведенный, стараясь не оскользнуться; я ничего не видел перед собой и знал, что впереди ничего-то и нет, кроме черного ночного вещества, нанизанного на длинные спицы ливня, и отец сам изменял направление похода, проводя меня мимо закраин кипящих под ливнем болот и озер, и единственное, что нам было очень необходимо тогда - это поскорей, буквально ощупью отыскать хоть какую-никакую возвышенность; и меня уже настигла минута отчаянья, как вдруг отец остановился, и я услышал его охрипший до неузнаваемости голос.

– Постой, сынок...

Так в ночи мы наткнулись на то, что отец назвал Домом...

– Это дом, - сказал он, а я же ничего, ничего не знал об этом...

– Это дом, запомни, - сказал он, и я запомнил слово...

– Господи, ведь это - дом...
– сказал он, и мы прикоснулись к промокшей, сложенной из толстых деревянных обрезков стене.
– Господи, где-то будет дверь, и мы войдем...

– И мы войдем...
– повторил я, скользя ладонями по гладким неровностям стены; это дом, лихорадочно билось в сознании, - вот стена это и есть дом, и где-то будет дверь, и мы войдем...

И мы вошли.

Ничего подобного я в жизни не видывал; и многие слова я услышал тогда впервые, и значение этих слов не крылось за непроглядными завесами Серого ливня, а было тут же, при нас - оно стелилось расчетливо ровной поклажей половиц, поскрипывало и самим ногам придавало неведомую ранее упругость; оно легко открылось одной дверью, второй и третьей, и тем, что было за каждой из них; замыкалось стенами комнат - сухими, в надежном соединении составленных коробами, изгибалось чудным изваянием камина и было очерчено застекленными провалами окон; и оно же лестничным переходом манило выше, где был внутренний балкон и были новые двери; и здесь совершенно не было Серого ливня и даже болотного запаха его; я просто не знаю, как объяснить все это...

– Снимай свой плащ, - сказал отец.

– Это ты сделал светло?

– Это свечи, сынок.

– Свечи... Но это ты сделал так, чтобы они горели?

Он кивнул как-то странно, будто лишь для того, чтобы я не удивился.

– А как тебе удалось это?

– Я потом покажу...

– Покажи сейчас!

– Сейчас надо спать, сынок.

Впервые я спал без плаща; мне снился Дом, и он уже не казался порождением невероятного фокуса, а было так, словно я знал о Доме всегда, и просто мы с отцом однажды вышли погулять, а начался дождь, мы заблудились и долго не могли вернуться, но не могли мы и вовсе потеряться в лабиринтах Серого ливня, рано или поздно - мы все равно вошли бы в эту дверь, и вот мы здесь; нет, порождением странного фокуса Дом никогда и не был, но этому фокусу принадлежал Серый ливень, больная, потопающая земля и человек, умерший в тот день в двух шагах от меня; снилось, что и остальные похожане бредут в поисках Дома, и они находят его, потому что его нельзя не найти, раз уж он существует в глухих закоулках Серого ливня; и среди ночи я просыпался от смутного беспокойства - но мы по-прежнему были в Доме, лежали, вытянувшись перед камином, и нам было тепло, и отец улыбался во сне, и ничего другого уже давным-давно не хотелось...

Утром я долго рассматривал отца, а он взял меня за руку и повел в одну из комнат.

– Это зеркало, - сказал он, и я захохотал, увидев себя.

Потом он повел меня в комнату, где на столе было много хлеба и зелени; впервые после еды я ощутил жажду.

– Это вино, - сказал отец.
– Много не пей...

– Почему свечи не горят?
– спросил я.

– Сейчас это не нужно, зачем тебе?

– А хорошо, когда они горят, правда?

Отец улыбнулся, и мне было весело и светло - даже при потухших свечах; мы бродили по Дому, и я не умел сосчитать всех комнат, сколько их было здесь; мы прикасались к различным вещам, и отец рассказывал о них, и тогда же я спросил, где моя мать.