– Нет, ты взломал замок. Но я не видел, чтобы…

Тут его взгляд скользнул по перчатке Аннева и остановился на синей тесьме, обвязанной вокруг бицепса.

– Ты лжешь, – заявил он, гневно сверкнув глазами. – И явно что-то скрываешь.

Он потянулся к перчатке, но Маюн хлопнула его по руке, не позволив даже прикоснуться к Анневу.

– Кентон, – прошептала она гневно, – прекрати позориться!

Аватар опустил глаза. Маюн, тряхнув каштановыми кудряшками, обрамлявшими милое личико, повернула голову к возлюбленному:

– Не слушай его, Аннев. Он просто не может смириться с тем, что уступил тебе, да еще и выставил себя полным идиотом, растрезвонив всем, что ты погиб. – Она чмокнула его в щеку и шепотом добавила: – Найди меня, как поговоришь с отцом.

Аннев кивнул, не осмеливаясь до конца поверить в свою удачу. У него получилось. А все потому, что боги смилостивились над ним и послали ему на помощь Маюн.

Маюн с нежностью сжала на прощание его левую руку. Сердце у Аннева екнуло и остановилось. Темно-красная перчатка, набитая соломой, соскользнула с предплечья и осталась у Маюн. Девушка в ужасе уставилась на оголившуюся гладкую культю.

Только бы не закричала. Боги, пожалуйста, сделайте так, чтобы она не закричала.

Он был так близко… Но возможно, никто, кроме нее, не заметил? Может, она даст ему объяснить?

– Маюн… – робко начал он, лихорадочно пытаясь подобрать правильные слова.

И тут она закричала. Это был истошный, пронзительный крик, эхо от которого докатилось до самого отдаленного закоулка подземного лабиринта.

– Прошу тебя! – взмолился Аннев, протягивая к ней руку.

Пальцы скользнули по белому рукаву сорочки. Маюн увернулась, взмахнула факелом и со всей силы ударила им Аннева по голове.

Аннев рухнул как подкошенный, стукнувшись затылком о каменные плиты пола. Мир перед глазами раскололся и через мгновение перестал существовать. Как и его последняя надежда на будущее.

Дрожа от холода, Аннев открыл глаза. Каменный пол, на котором он лежал, был залит кровью.

Его кровью.

Аннев сел. Одежды на нем не было. Даже нижнего белья. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, и взгляд упал на культю.

«Как же я мог забыть, – с горечью подумал он. – Это из-за тебя я здесь».

Он потер ладонью прохладную кожу и снова задрожал. Как же голова болит!..

Кстати, а здесь – это, собственно, где?

Он огляделся. Комната в пятнадцать квадратных футов, не больше; в отличие от подземных коридоров, по которым его водила Маюн, и пол, и стены состояли из грубо отесанного камня. Впереди – железная дверь с зарешеченным окошком, закрытым с обратной стороны металлическим заслоном.

Напротив двери было вырублено некое подобие лестницы, которая вела к ржавому люку в потолке. Сквозь щель в люке просачивалась какая-то золотистая вязкая жидкость. Тоненькими ручейками, переплетающимися друг с другом, она струилась по черной стене и стекала в небольшое углубление, служившее отхожим местом. Аннев с трудом поднялся на ноги и подошел ближе.

Зрелище выглядело завораживающим: паутинка ручейков на стене переливалась всеми цветами радуги, наполняя комнату мягким призрачным светом… к сожалению, на запах, царивший в этой части камеры, волшебная жидкость никак не влияла.

Снаружи раздались шаги, и Аннев снова свернулся комочком на полу. Заслонка на окошке отъехала в сторону, и, подняв глаза, он увидел за решеткой сморщенное лицо мастера Нараха. Старик ехидно усмехнулся, демонстрируя дыры в зубах, и с присвистом произнес:

– Ну что, оклемался?

Он, прищурившись, осмотрел камеру.

– Хорошо, хорошо.

– Почему я… – начал было Аннев, но тут же зашелся кашлем. Прокашлявшись, он облизал пересохшие губы и попробовал снова: – Почему я здесь?

Ответ представлялся очевидным, но Аннев хотел знать наверняка, какое обвинение выдвинут против него древние.

– Будет суд.

Нарах вытянул шею, чтобы получше рассмотреть его культю, потом удовлетворенно кивнул и сплюнул сквозь прутья решетки на пол камеры.

– Сын Кеоса, – пробормотал он и с грохотом задвинул заслонку.

Аннев со стоном поднялся на ноги и осторожно ощупал затылок. Рана уже подсохла, но голова по-прежнему гудела, а большую часть тела покрывала корка запекшейся крови.