— Прочих командиров не будет? — спросил он у хорунжего.

— Есаул наш в Ставрополе заболевши. Сотник — сам с припадком лихорадки слег здесь, в Пятигорске. Так что… Один я, за всех командиров.

Юрий попросил Ефима представить его родителям погибшего. Статный, крепкий и нестарый еще казак хмуро принял соболезнования. Матушка погибшего находилась у гроба и, похоже, слов подпоручика вовсе не разобрала.

Выйдя из дома во двор и повернувшись к старикам и казакам, сидевшим вдоль ограды на лавках и стоявшим во дворе, Плещеев поклонился в пояс, замер так на пару секунд, а потом, выпрямившись, сказал:

— Простите меня, славные кабардинцы, что не уберег вашего сына, брата, друга и родича. Второй выход мы всего вместе были. Я Василия и не знал толком, но казаком он был славным, умелым и смелым. Иначе и не взял бы его с собой урядник Подшивалов. А то, что произошло… Как говорится — и на старуху бывает проруха! Сами знаете, и с опытным, матерым воином случается… Смерть подстерегла там, где и не ожидал вроде бы. Но умер он в бою, как и подобает настоящему казаку. Царствия ему небесного, пухом ему земля!

И перекрестился широко, истово.

Присутствующие, поднявшиеся на ноги с началом его речи, повернувшиеся к нему, восприняли ее, судя по всему, благосклонно. Ибо и в ответ принялись кланяться кто — как и что-то бубня в ответ.

По знаку Ефима Плещеев подошел к сидевшему с краю двора деду Подшивалову, Еремею Лукичу. Присел по приглашению того рядом.

— Благодарствую, ваш-бродь, от всего обчества! — негромко прогудел дед, — Казаки у нас гибнут нередко, но вот от их благородий мало кто бывает на поминках. Обычно…

— Так, вон же… хорунжий полковой! — удивился Юрий.

— То — наш казак! Кабардинский он. Сенька — Никодима Кручины сын. Вишь, как: поехал он в Ставрополь, стал-быть, учиться. А потом учебу-то бросил, да и на службу поверстался. По причине некоторой учености — офицерский экзамен сдал. Так что… вроде и офицер он теперь, однако же — свой… Мы его таковым и считаем.

Посидели молчком. Глядя, что курить на таковых поминках-посиделках не запрещено, Плещеев тоже закурил трубочку. Да и переговаривались многие казаки, пусть и негромко. Подшивалов-старший тоже не удержался, вроде как шепотом, однако же, по причине изрядного голоса получалось это откровенно плохо, спросил:

— А вы, ваш-бродь… Поранетых-то не откажетесь ли подлечить?

Юрий покосился на рядом сидящих, поморщился от обилия свидетелей, «явно греющих уши»:

— То — долг мой, ибо вместе в бою том были!

Дед кивнул с удовлетворением, однако разговора не прекратил:

— Мы ж с пониманием… Общество вам подарок соберет!

Резко отмахнувшись рукой, Плещеев пресек это:

— О том и речи быть не может! Они — товарищи мои боевые, невместно на ранах товарищей наживаться!

Еремей Лукич крякнул, кивнул с согласием, и даже вроде бы покосился с превосходством на рядом сидевших стариков, с видом: «Я же вам говорил!».

— К-х-м-м… к-х-м… А ежели не тех… ну, кто в бою с вами не был? То — как? Согласитесь ли?

«Ну а ты что думал? Долго ли этому тайным было быть? Нет, недолго!».

— Смотря что. Не за всякую болячку я возьмусь. Да и как со временем моим… Сам же, Еремей Лукич, понимаешь: сегодня я здесь, а завтра, куда под Тифлис ушлют. Так что…

— И это — тоже понимаем! — кивнул дед, — Ладно… Потом поговорим, не время сейчас.

Плещеев наклонился поближе к уху старика и спросил:

— Откуда слушок-то пошел, а?

Подшивалов поморщился, огляделся и с виноватым видом прогудел:

— Марея… Дура! Бабы — они и есть бабы! Ничё в них не держится. Чуть только полегше ей стало, когда вы помогли… Ну и — по соседкам хвастать, языком чесать! А те-то… уж чуть ли не хоронить ее вскорости собирались, а оно — вон чё! Она уже вскачь по базу, а там и по всей улице, что твой телок по весне. И языком, языком… где надо и где не надо! Ты не думай, ваш-бродь, я ее и вожжами уже выходил-поучил, да где там… Поздно уж! Сам же знашь — слово не воробей, вылетит — не поймаешь!

С досадой, но и с осознанием собственной вины в происшедшем, Плещеев кивнул.

Когда выносили в ограду гроб с телом казака, Юрий сказал Ефиму:

— На руках на погост понесете? Ага… Тогда я с тобой в пару встану, мы ростом вроде бы подходим.

— Ваш-бродь… Может, не стоит так-то? Вам-то это зачем? — удивился Ефим.

— Вот что я тебе, урядник, скажу и повторять не буду. Василий этот… хоть и почти незнакомый мне был казак, но получается, что он мой первый подчиненный, пусть и временный, кто погиб под моим началом. А посему… Должен я так, понятно ли?