Несколько секунд тишины, потом Шлюмберже заорал:

— Бараны, я же сказал: женщину не трогать!

— Она здесь, у лестницы. Хочет говорить с вами.

Снова тишина.

— А ублюдок где?

— Тоже здесь.

— Эй, Сенеген, если выйдешь, клянусь, никто больше не пострадает! Слышишь меня?

Я сглотнул: очень хорошее предложение. Никто больше, значит, никто, кроме меня.

— Слышу! Только пусть твои спустятся вниз.

Шлюмберже скомандовал:

— Эй, все во двор. Быстро!

Алебардисты бросили дверь и начали пятиться. Я выждал минуту, и повернулся к маме.

— Ждите здесь.

— Вольгаст!

— Мама, если вы желаете мне добра, ждите здесь. Вас он всё равно не послушает, а мне одному будет проще договориться.

Мы оба понимали, что договориться с Шлюмберже не получится, не для того он напал, чтобы договариваться. Я даже предположу, что нападение связано не с пострадавшими от моих рук слугами, это лишь предлог. Каким-то образом он узнал, что я был с Марго. Кто нашептал ему об этом, не важно, но результат вполне закономерен. Ревность. И есть только один способ избавиться от неё.

Не выпуская меча, я спустился вниз и вышел во двор. Банда шлюмбержей стояла полукругом, направив на меня оружие. Хозяин нервно топтался у стены, похлопывая кулаком по раскрытой ладони. На нём было красное сюрко, из-под которого выглядывали края кольчуги, на поясе меч, кинжал. Паж позади держал салад[2], оруженосец лет пятнадцати сжимал в руках щит-экю. Шлюмберже вряд ли был старше меня, но уже рыцарь, и везде и всегда демонстрировал свой статус.

Я поискал взглядом Гуго, вернее, его тело. Возле ограды лежали трое шлюмбержей. Один ещё шевелился, тот, которому я пробил грудь алебардой, но судя по характеру ранения, шевелиться ему осталось недолго. Гуго среди них не было, возможно, тело сержанта валяется на улице. Он первым встретил у ворот непрошенных гостей, и получил первый удар.

— А-а-а-а! — заискрился Шлюмберже, когда я вышел из дома. — Вот и ты, бастард, — и без предисловий приказал. — Убить его!

Спускаясь по лестнице, я рассчитывал на поговорить, обсудить проблемы, протянуть дополнительных пять-десять минут. Должна же когда-то появиться эта грёбаная городская стража… Ну, на нет и суда нет, не повезло, или наоборот, вдруг получится вернуться назад в родной двадцать первый век. Хотя я уже начал привыкать к Средневековью…

— Не торопись, сын мой.

Все дружно повернулись к воротам. Во двор входил отец Томмазо. Чёртов инквизитор, изгонятель чертей. Но как же я рад его видеть! Всё такой же тощий, невысокий, в чёрном плаще поверх белой рясы. Он ничуть не изменился с нашей последней встречи. На голове чёрная круглая шапочка, руки смиренно сложены на животе, пальцы перебирают чётки. Из-за плеча выглядывал Гуго.

Жив старик! Жив. Не добили его шлюмбержи, а он очухался, добежал до монастыря и обратился за помощью к монахам, и вот вам результат — никто из наёмников не посмел выполнить хозяйский приказ. Наоборот, при виде отца Томмазо они подняли оружие и отступили. Сам Шлюмберже-младший заскрипел зубами и склонил голову. Отец Томмазо подошёл к нему вплотную, дружелюбно похлопал по плечу и повторил:

— Не торопись, сын мой.

Следом за ним во двор вошёл Клещ. Мужик настолько суровый, что даже мне при виде его захотелось спрятаться за дерево. Среднего роста, широкий в плечах, в неизменном сюрко с головой собаки вместо герба, на поясе полуторный меч и булава. Под сюрко наверняка надета бригантина. Подол опускался до середины бёдер, прикрывая пах, на ногах сабатоны[3]. Он как будто всегда готов в бой, как и его приятель арбалетчик. Тот встал, прислонившись плечом к воротам, арбалет опущен, но взведён, и что-то мне подсказывало, он практически не целясь пристрелит любого, кто дёрнется на отца Томмазо или его людей. Впрочем, людей с инквизитором было не много, только эти двое, однако и их хватило, чтобы шлюмбержи вели себя тихо.

Из дома вышла мама, подошла к отцу Томмазо и поклонилась. Монах перекрестил её, протянул руку для поцелуя. Окинул двор взглядом, увидел трупы у стены и покачал головой.

— Когда же вы угомонитесь?

Он прочитал короткую молитву за умерших. Шлюмберже потупился, как нашкодивший школьник, а Клещ криво усмехнулся, поглядывая на меня. Я в одиночку сумел уложить троих и противостоять всей прочей толпе, и он оценил это. Как и арбалетчик. Они переглянулись, арбалетчик кивнул в знак понимания.

— Луи, — мягко заговорил отец Томмазо, — ты ведёшь себя как те бароны-разбойники из Нижней Германии. Ты же знаешь, церковь не одобряет подобного поведения, я беседовал с тобой после того случая с бароном де Грандпре. И вот опять. Зачем ты напал на этого молодого человека?

Шлюмберже запыхтел, как чайник.

— Он пытался убить моих слуг. Вчера. У бегинажа.

— Судя по телам у стены, сегодня у него получилось лучше, и это горе, большое горе. Но ни сегодня, ни в том, что произошло вчера, вины бастарда де Сенегена нет. Я знаю о той истории. Твои слуги вчетвером осмелились напасть на благородного человека. Что будет, Луи, если простолюдины начнут нападать на дворян? Ты грезишь новой Жакерией? А она непременно обрушится на наши головы наказанием Божиим, если не пресекать подобное беззаконие.

— Я всё осознал, монсеньор, — Шлюмберже сглотнул. — Больше такого не повториться.

— Ты уже говорил это, но не сдержал слово, и я склонен признать тебя грешным во гневе и гордости. За это ты месяц будешь жить в монастырской келье одетый как простой монах, бить триста поклонов в день и непрестанно молиться.

— Месяц? — вскинулся Шлюмберже. — Но, монсеньор…

— Месяц, — твёрдо повторил отец Томмазо. — Забирай своих людей и свои трупы и уходи. И не забудь прислать столяра, дабы починить дверь и мебель в доме госпожи Полады. Ну а вечером жду тебя в монастыре.