– Ты сражаться… много? – спросила она, успешно выбив мой нож из руки. – Ты… убивать много? Ты таолишь… воин?

От этих слов я нахмурился. Хоть я и считал себя солдатом, но с тех самых пор, как мне пришлось вступить в роту Ковенанта, я чувствовал, что это всего лишь дополнение к истинному призванию писаря и назначенного вестника Завещания Сильды. Но всё же теперь я стал опытным капитаном с множеством битв за плечами, и с длинной вереницей трупов в подтверждение. Впрочем, казалось, «воин» – слишком громкий титул для разбойника без единой капли благородной крови.

– В каком-то смысле, наверное, – сказал я, и добавил «да» в ответ на явное непонимание.

– Ты эйлича… учить меня. – Она кивнула на освежёванную тушу оленя, висевшую на ветке. – Ты учить, я приносить.

Мне хотелось спросить, почему ей так хочется учиться таким искусствам, но знал, что уровень понимания между нами не даст возможности содержательного объяснения.

– Ты тоже учи, – сказал я, наклонившись, чтобы поднять упавший нож. – Нож, – сказал я, протягивая его и вопросительно подняв бровь.

Она снова доказала быстроту ума, ответив тут же:

– Туска.

– Туска, – повторил я, а потом указал на подвешенного оленя. – Олень.

– Пелит. – На её губах появилась улыбка, которая превратилась в осторожную насупленность, поскольку охотница заметила Кулина, идущего с дневным пайком лука. – Я прийти… завтра, – пробормотала Лилат и исполнила свой фокус с почти беззвучным исчезновением в подлеске.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что Рулгарт уже проснулся, и его жар спал, хотя из-за слабости он мог хлестать меня лишь оскорблениями, а не кнутом, как он бы предпочёл.

– Грязный разбойник! – проскрежетал он. Он попытался сползти с койки, и на его обнажённом торсе напряглись истощённые от недоедания, но всё ещё впечатляющие мышцы. К счастью, его слабость оставалась такой, что ему удалось лишь свалиться на пол.

– И вам доброго утра, милорд, – ответил я.

– Успокойтесь, дядя, – сказал Мерик, помогая дёргавшемуся аристократу подняться, и опустил его на мягкую постель.

– Лучше убей меня, Писарь, – задыхался Рулгарт, дрожа и сверкая глазами. – Сейчас, пока ещё можешь.

Я его проигнорировал и занялся делами – забросил сосновых шишек в костровую яму в центре комнаты и соорудил вертел для оленя. Рулгарт продолжал поливать меня разнообразными и зачастую изобретательными оскорблениями, ни одно из которых не подняло в моей груди ничего, кроме лёгкого ощущения жалости. Пускай я и был главным объектом его ненависти, но с одного взгляда на его пепельное лицо, лишённое всякой живости от слабости и боли, становилось ясно, что на этого человека давит ужасное бремя вины.

– Сегодня у нас оленина, – сказал я, когда приступ кашля наконец прервал его обличительные речи. – Мясо королей и лордов. Не отказались бы от такого, а?

Слюна брызнула ему на губы, и он фыркнул:

– Мне от тебя ничего не надо, кроме твоей смерти.

– Тогда вам лучше поесть. А иначе откуда вам взять сил, чтобы меня убить?

***

Хотя сейчас я вспоминаю эту интерлюдию, как мирное затишье в жизни, полной бурь, в то время мне казалось, будто я претерпеваю благородное заключение в особо утомительной форме. Рулгарт и дальше восстанавливался, и его привычка поливать меня ненавистническими оскорблениями стихала по мере того, как возвращались его силы. И всё же его суровый многообещающий взгляд ничуть не смягчался, а только крепчал по мере того, как возвращалось здоровье. Он всё так же кричал иногда во сне, обычно посреди ночи, и его жалобные несчастные высказывания часто звучали так громко, что будили нас с Мериком. Рулгарт всегда выкрикивал одно и то же имя таким надтреснутым от вины и сожаления голосом, что это ранило даже меня.

– Селина… почему? – спрашивал он как-то ночью у тёмного угла нашего жилища. – Почему я тебе не сказал? Почему не рассказал ему?.. – Обычно я со стоическим молчанием терпел его вспышки, но сегодня он вырвал меня из приятной бессонной дрёмы.

– Ой, да заткни пасть, говнюк благородный! – рявкнул я, отчего Мерик вскочил с кровати. Юный алундиец предупреждающе зыркнул на меня, подходя к Рулгарту, и опустил его обратно на шкуры.

– Спите, дядя, – прошептал он. – Всё хорошо.

– Дядя, да? – пробормотал я. Я всё ещё злился, что меня разбудили, и, зная, что пройдёт какое-то время, прежде чем смогу снова беспечно отдохнуть, поднялся и, задирая рубашку, направился к бочонку, чтобы отлить. – Милорд, значит ли это, что вы где-то в очереди на герцогство Алундия? – спросил я, вздохнув от облегчения, выпуская тугую струю. – Или вы просто бастард, вроде меня? Какой-нибудь признанный щенок не с той стороны спальни, которому выдали титул, чтобы он не грустил? Как я слышал, это частая практика среди аристократии.

– Следи за языком, невежественный подлец, – прошипел он в ответ. – Я законный сын леди Элиссы Альбрисенд, сестры леди Вериссы, последней жены этого честнейшего и храбрейшего человека, под пятой которого ты недостоин пресмыкаться.

– Так у лорда Рулгарта была жена. – Опустошив мочевой пузырь, я стряхнул с конца последние капли и, вернувшись, сел на своей кровати. – Своих детей нет?

Лицо Мерика окаменело от огорчения, как я понял, от самого предположения, что он станет делиться чем-то личным с простым керлом. Тем удивительнее стал его ответ, вызванный, думаю, потребностью сказать вслух то, что он прежде никогда не говорил.