Стэнтон покачал головой. Он и представить себе не мог, каково это — пережить такое.

— А потом пришли вы, сэр. — И тут, к ужасу Стэнтона, Линдли рухнул перед ним на колени. — Вы первый за меня заступились, — теперь он всхлипывал не переставая, — первый и единственный. Вы разглядели истину, — Линдли вскинул к Стэнтону молитвенно сложенные руки, — истину, благослови вас Бог.

— Прекратите, Линдли, прошу вас! — Стэнтона передернуло — он прекрасно знал, что в тех случаях, когда это по-настоящему важно, когда истина прямо у него под носом, он ни за что ее не заметит. — Я тут ничего не решаю, только Барлинг.

Барлинг и ордалия. Но он ни за что не отважится напомнить сейчас о ней этому бедолаге — о грядущем дне огня, жара и боли, о тягостном трехдневном ожидании после него. И день этот наступит уже скоро.

— Простите, сэр. Но вы подарили мне надежду, — Линдли уронил голову, по-прежнему вздрагивая от сдавленных рыданий, — надежду… Благослови вас Бог.

— Мне пора идти, Линдли. — Вряд ли из впавшего в отчаяние Линдли удастся вытянуть еще хоть что-то. Уже выходя, Стэнтон заметил, что маленькая кожаная кадка, в которой пленнику приносили воду, почти пуста. Он остановился и, сняв с пояса флягу, подлил воды. Вполне возможно, что жить этому человеку осталось всего ничего. Обречь его в наступившие жаркие дни еще и на муки жажды было бы чрезмерной жестокостью.

Как и предвидел Барлинг, Стэнтон не смог получить от человека, которого вот-вот должны были повесить, никаких дельных ответов — лишь очередные уверения в собственной невиновности.

Теперь ему предстояло попытаться вытянуть хоть что-то из тех, кто собирался вешать бедолагу.

Стэнтон смотрел, как слуга запирает дверь темницы под доносящиеся изнутри рыдания Линдли, милосердно приглушенные толстыми стенами здания.

Здоровяк заметил, что на него смотрят.

— Все, никуда не денется. — Он замолчал, но потом все же добавил: — Сэр.

— Благодарю вас.

Ответа не последовало. Слуга лишь сухо кивнул, развернулся и потопал в сторону усадьбы, ни разу не оглянувшись.

Стэнтон пошел следом по дорожке, которая вела к главной улице деревни. Он знал, что ему не нагнать широко и быстро шагающего слугу Эдгара, да и не собирался. Своим исполненным презрения взглядом этот здоровяк напомнил Стэнтону грабителя, перед которым он валялся в грязи Йоркского переулка: дурень. Посыльный постарался отогнать непрошеное воспоминание. Барлинг велел ему поговорить с Линдли, и это дело сделано. Теперь селяне.

Когда Стэнтон свернул с тропки, его взгляду открылась пустынная улица с наглухо закрытыми дверями домов. Беседа с Линдли заняла немало времени, и люди уже успели разойтись по своим делам и в поля — терять такой ясный день было нельзя. Но Стэнтон не намерен был отступать.

Первые четыре дома оказались заперты и безмолвны, если не считать звуков его стука в двери.

Следующей шла ужасающая развалюха, но по крайней мере ее входная дверь была приоткрыта.

— Есть кто? — Стэнтон подошел и постучался.

— Здрав буди, — откликнулся дрожащий мужской голос.

— Я хочу задать несколько вопросов. Можно войти?

— Здрав буди.

Стэнтон осторожно заглянул в дверной проем. На ворохе грязного сена лежал древний беззубый старикашка.

— Доброго вам утра, — поздоровался Стэнтон. — Я человек короля. Хочу задать вам несколько вопросов про Джеффри Смита.

Старик бессмысленно повел отсутствующим взглядом из стороны в сторону:

— Здрав буди.

Дальше беспокоить этого бедолагу не было смысла. Стэнтон развернулся — и опешил.

Над улицей разнесся пронзительный высокий крик. Женский. Без эха и приглушенный, а значит, кричали не снаружи. Стэнтон начал лихорадочно озираться.

Ничего.

Еще раз.

— Эй! — его возглас раздался в унисон с третьим воплем, и сердце подпрыгнуло в груди. Воцарилась тишина.

Нет. Не может быть. Только не снова. Он опять не успел помочь женщине в беде.

— Эй!

Новый крик разорвал тишину, а потом повторился еще и еще.

— Где вы? — Стэнтон бросился бежать, лихорадочно оглядывая запертые дома по обеим сторонам улицы.

Крик раздался громче. Отсюда!

Стэнтон подскочил к двери и стал колотить по дереву кулаками так же часто, как колотилось сердце у него в груди:

— Отворяйте, черт бы вас побрал! Отворяйте!

Дверь распахнулась.

Перед ним стояла разъяренная женщина средних лет с высоко закатанными рукавами и потным лицом, усеянным глубокими оспинами:

— Чего вам? — увидев, кто перед ней, она самую малость поумерила пыл. — Сэр?

На соломенном тюфяке у нее за спиной металась полуобнаженная женщина с огромным волнующимся животом: