Мне понравился этот белоголовый мальчуган с печальными серыми глазами. Но как подружиться с ним?

— Тебе рубашку жалко? А хочешь, я помогу тебе?

— Как?

— Очень просто. Попрошу сестру принести иголку и нитки. Хочешь?

— Давай, — оживился тот.

— Тогда покарауль это. — Я положил рядом с ним свою рубаху и кинулся наверх, во двор, к Ленке.

Через десять минут мы снова сидели на бревне: белобрысый старательно зашивал дыру, а я смотрел на его работу и ждал, когда теперь он заговорит со мной. Зашив дыры, он аккуратно намотал остаток нитки на иглу и, возвратив ее мне, показал штопку:

— Сойдет?

— Конечно. Даже незаметно, — похвалил я.

Среди множества заплат новый черный шов на выцветшей синей рубахе был действительно не очень заметен.

— Ну и ладно. А меня Сашкой звать.

— А меня Колькой, — подражая Сашиной грубоватости, сказал я. — А как твоя фамилия?

— Седых. А твоя?

Я назвал свою. Нет, Саша Седых мне безусловно нравился больше Яшки, коровинского холуя, хитрого и наверняка злого мальчишки. Даже остроносое, как лисья мордочка, лицо Яшки с нахальными, бегающими по сторонам глазками говорило за это. А Саша совсем не такой. И, наверное, очень бедный.

— Все одно мать увидит, заругается, — тяжело вздохнул мой новый знакомый. — А ты как? — показал он на мою рубаху.

— Что, как?

— Ну без ремня. Ты же его Стрижу отдал.

Мне стало стыдно. Значит, мальчишки видели, как я обнимался с Яшкой и как я подарил ему свой ремень.

— Мы метнулись, — понуро сказал я и отвел глаза от прямого Сашиного взгляда.

— Ну и зря. Думаешь, он тебе что свое даст? Дожидайся. Гад он, гад и есть. Погоди, он еще атаману про тебя набрешет. От того не откупишься…

Я, наверное, покраснел до ушей и хотел тоже сказать что-нибудь обидное Саше, но тот спокойно предложил мне:

— А ты ее в штаны засунь, рубаху-то. Нонче и без ремней ходят. И этот ваш музыкант этак же ходит. Еще и без штанов, так в срамоте одной шастает. Навроде бабьих штанов. На островах его видели…

— Трусы это. В них купаются.

— Все одно страмно, — повторил Саша. И, помолчав, тоскливо добавил: — Эх, жрать как хочется!

— Что же ты не идешь домой? Ты ведь зашил?

— Да нет, так я, — отмахнулся тот. — Да и дома тоже жрать нечего. Вот когда у отца лодка была, мы тогда рыбу ловили. А как лодку увели…

— Как увели?

— Ну, украли… Так и совсем хуже стало. А верно, что у тебя брат с белыми воевал? — неожиданно спросил Саша.

— Не с белыми, а против белых. И ранен был. Вот сюда, — показал я на плечо.

— Здорово! — удивленный, выдохнул Саша. И вдруг придвинулся ко мне, оглянулся, тихо заговорил: — И у Кольки Буряка брата тоже ранили. А у Сережки Щуки отца — того вовсе убили. А живут как — хуже нашего! А эти гады, которые в буржуях были, нонче опять колбасу жрут, пузы — во какие! Вот и у Яшки Стрижа отец лавку заимел, а еще вторую в городе открыть хочет — это как, а? А еще Сеньку Беляка взять: у того отец — верная контра! Еще в царской армии офицером был, у Колчака тоже, а теперь булгахтером на хлебзаводе — во как! Блины кажный день из крупчатки жрут! Это почему, а?

Я не знал, что ответить Саше.

— Не знаешь? — сокрушенно переспросил он. — Вот и другие, которые воевали, не знают. — И, помолчав, уже совсем дружелюбно сказал: — А насчет Коровина ты не бойся, он таких, как ты, мало бьет. Он ваших родителей страсть боится. Его за Яшку отец, знаешь, как порол? Ужасть! А вот крестить — это он всех новеньких крестит. И Стрижа тоже, и Беляка, у которого отец контра… А меня Седеньким окрестил; смешно, правда? Это Яшка все: «Эх, ты бедненький, седенький…» А Коровин и окрестил. Он, Коровин-то, сам не горазд придумывать, у него вот где сила…

Саша не договорил. Над обрывом показалась тоненькая фигурка сестры. Увидав меня, Ленка замахала обеими руками и радостно сообщила мне:

— Коля, к тебе пришли! С понтонки! Иди скорей! И убежала, взмахнув косичками.

Рыжий Степка

Я заправил рубаху в штаны, попрощался с Сашей и поспешил домой.

Кто мог прийти ко мне? Да еще в такую даль, через весь город, мимо наших врагов «обозников», которые не пропустят к нам, знаменским, никого из мальчишек. Я перебрал в памяти всех своих прежних приятелей и знакомых, но так и не остановился ни на ком. А может быть, приехал кто-нибудь с севера? От папы? Ведь обещал же мне он прислать из Якутска живой подарок — лису или белку.

Но едва я влетел в прихожую, как столкнулся с рыжим Степкой. Он жил в одном с нами дворе, но я с ним не дружил, а видел его только тогда, когда его мать стирала у нас белье, а он помогал ей носить его, полоскать или развешивать на веревках. А за то, что он был веснушчатый и огненно-рыжий, мальчишки дразнили его Рыжухой и Конопатым.

— Здравствуй, Коля, — улыбнулся мне нежданный гость своими желтыми, тоже будто веснушчатыми глазами.

Вероятно, я с такой неохотой ответил ему на приветствие и так вяло пожал его крепкую, в крупных веснушках руку, что Ленка, наблюдавшая нашу встречу, фыркнула и ускакала во двор.