__ Разве я о ноге! — с отчаянием сказал бедняга. — Как мне теперь жить, если он умрет… из-за меня!

— Ты ни в чем не виноват, Петя. Если бы Глухов не сбежал… Врач так и сказала: кровообращение было нарушено, а тут мокрый снег и ветер.

— Потому что нес меня!!! Я не смею к нему зайти. Хотел давеча и не посмел.

— Заходи, он о тебе спрашивает.

— Не смею!

Я успокоил Клоуна, как мог, и вернулся к Зиновию. Он стоял у окна. Опять вечерело. Окна палаты выходили на тайгу. Качались от ветра сосны, с них сыпался снег.

— Ну, что? — спросил он, обернувшись.

— Ты ляг, — посоветовал я. Зиновий сел и пытливо посмотрел на меня.

— Миша! Дай мне слово… Дай слово, что, если я впаду в беспамятство, ты не дашь мне отрезать руки!

— Без твоего согласия не имеют права!

— Но ты дай слово. Дай слово! — Он начал волноваться, и я был вынужден дать слово.

Николай Симонов, Костя Танаисов, цыган Мору и остальные, выйдя из больницы, не успокоились. Они долго советовались, спорили, а потом решили, что только один человек сумеет убедить Зиновия — это Таня Эйсмонт. И всей гурьбой отправились к ней на квартиру. Костя рассказал мне подробно, как было дело. Таня сама открыла им дверь и как будто испугалась. Она пригласила всех в комнату, предложила сесть, но никто не сел, даже она сама. Симонов объяснил ей, чего от нее хотят.

— Я не могу… — прошептала она.

— Почему?

Таня совсем растерялась и лишь пожала плечами.

— Я не могу видеть… мне страшно…

В ее глазах застыл ужас. Ребята в недоумении смотрели на нее. Симонов, решив, что Таня просто его не поняла, снова попытался ей растолковать.

— Он же умрет, если не сделать ампутации. Вас он послушает…

— Меня? Но почему? Тогда Симонов брякнул:

— Потому что он вас любит!

Таня прижала ладони ко рту и даже попятилась. Она вся дрожала.

— Нет, нет. Я не могу. Оставьте меня, пожалуйста!

— Почему нет? — закричал вне себя цыган Мору и бросил оземь свою шапку. — Такой человек пропадает! Разве тебе не жалко? Скажи ему: замуж за него пойдешь — и Зинка жить захочет. Уговори его. А еще образованная!

Тут загалдели все, кто во что горазд. Только Симонов молчал. Он все понял.

— Тебя одну послушает!

— Почему не невеста? Невеста!

— Поправится — и поженитесь.

— Все на свадьбу придем.

— Как его одного оставишь?

— Парня спасать надо.

Эту дикую сцену прекратил Костя.

— Пошли отсюда! — заорал он. Строители сразу замолчали и, теснясь, стали выходить в дверь. Симонов выходил последним и обернулся:

— Дешевка!

Ночью начался бред. Зиновию казалось, что он в своей деревне, на Рязанщине, будто они с отчимом идут ловить рыбу.

— Хорошо-то как! — твердил он, улыбаясь запекшимся ртом. — Какая заря! Смотри, рыба играет…

Но вскоре его начали мучить кошмары. Будто он должен был пройти каким-то огненным коридором и доказывал посылавшим его, что сгорит.

— Какой длинный… — в ужасе шептал он, мечась по подушке. — Как долго! Сколько еще идти?

Возле его постели собрался консилиум. Вызвали хирурга из Красноярска, но он не мог прибыть из-за нелетной погоды: снова пуржило.

— Ампутировать надо немедленно, или будет поздно, — решил консилиум. Вызвали Сперанского.

— Надо делать ампутацию! — заявил он.

— Но больной категорически возражал! — несмело сказала молодой врач. На гидрострое все врачи были женщины.

Я никому не сказал, что дал слово Зиновию не допустить ампутацию. Какое это имело значение, что я не сдержу слово, перед лицом такой беды! Речь шла о его жизни. Я вдруг подумал, что жить все-таки надо. Умереть успеешь. И он не может умереть вот так нелепо…

Врачи нерешительно молчали. Мой отец — он сидел в стороне на табурете, согнувшись, опершись локтями на колени, — выпрямился и взглянул на Александру Прокофьевну.

— Делайте ампутацию под мою ответственность. Он мой сын.

— Это ответственность хирурга, и я беру ее на себя, — решительно возразила Александра Прокофьевна. Она обернулась к сестре:

— Готовьте все к операции.

Зиновий пришел в себя утром. Хмурое и холодное было утро. Я сидел у его постели. В кабинете главврача дожидались Сперанский и мой отец. Мне было велено тотчас их позвать, как только Зиновий откроет глаза. Но я решил, что еще успею.

— Зиновий, дружище, ты будешь жить! — сказал я твердо, встретив его взгляд. Зиновий был укрыт одеялом до самого подбородка. Жар прошел, и глаза у него были ясны и чисты, как всегда, только в них появилось нечто новое и осталось навсегда — след перенесенного.

— Уже отрезали, — проговорил он без всякого выражения. Ни тогда, ни потом не упрекнул он меня за нарушенное слово. Наверное, понял мое состояние. Может, мысленно поставил себя на мое место.

— Пойду позову отца и Сергея Николаевича, они ведь ждут! — вспомнил я строгий наказ.