— А не уволят, сами с ним расправимся! Так просим тебя, Зиновий, как друзья твои: соглашайся!

Зиновий вздохнул и покачал головой.

— Не просите, ребята. Не могу. Я рабочий человек, а рабочему без рук никак нельзя. Что бы я теперь ни делал, за что бы ни взялся — без рук мне нет хода.

Тогда заговорил знатный монтажник Николай Симонов, волгарь, чубатый, широкоплечий, высокий парень — горячий и вспыльчивый, но справедливый. Голубые глаза его покраснели, будто он плакал.

— Мы все будем твоими руками, Зинка. Подумай, сколько у тебя будет рук? Вместо двух — сотни! Вот наше честное слово! Охотно будем все за тебя делать, только живи!

— Спасибо, братцы! Это год, два, три… а мне жить, может, долго. Не могу я жить бесполезно. Уж вы простите меня, ребята! Поймите, по человечеству… по нужде ведь пойти… и то просить кого-нибудь надо. Не могу!!!

Зиновий вдруг всхлипнул, крупные слезы потекли по его словно обожженному лицу. Он приподнял одну из своих отяжелевших забинтованных рук и, слегка прикасаясь — больно ведь тронуть, — отер слезы.

— Может, и вправду лучше ему умереть, ребята? — дрожащим голосом сказал кто-то из стоявших сзади.

Произошло легкое движение, и убежденного Зиновием вытолкали из палаты.

— Ты не прав, Зинка, — сурово возразил Николай Симонов. — На фронте мой отец потерял обе ноги. Так что ему было делать — с собой кончать? Мать-то обрадовалась ему и безногому. Все твердила: "хоть жив, слава богу!" И сейчас живет батька и на пенсию еще не хочет выходить. В типографии работает.

— Руки-то у твоего отца остались для работы?

На место изгнанного, надев его халат, осторожно проник в палату цыган Мору, бригадир арматурщиков. За свои двадцать пять лет двадцать он кочевал вместе с табором, а потом раздумал и решил жить иначе. На гидрострой он пришел в числе первых. Растолкав всех, он приблизился к кровати.

— Зиновий Гусач, отдаю тебе бригадирство! Ты будешь бригадиром, я звеньевым. Кому что руками показать надо, я покажу. Немой буду! Ты один будешь приказывать. Твой авторитет наивысший! Велишь в воду идти — пойдем. Не будет во всем мире бригадира лучше тебя! Был король трассы, будешь король бригадиров!!! А всякие наряды выписывать — любой в конторе напишет под твою диктовку. Не умирай, Зиновий, живи, прошу тебя, как человека! Умрешь клянусь, обратно в табор уйду!

Никогда я не забуду этот час, когда его уговаривали парни. Я не выдержал и тоже стал его уговаривать.

— Ты работал руками, будешь работать головой! — умолял я его. — Будем с тобой учиться, заочно! Столько интересных профессий, где нужны только способности, ум и доброе к людям сердце. Ты можешь стать инженером, историком, воспитателем, литературоведом… Можешь заведовать Домом культуры — мало ли что еще можешь сделать! А потом тебя полюбит хорошая девушка, и ты еще будешь счастлив.

Последнее я, кажется, сказал зря, потому что Зиновий окончательно помрачнел. Все подумали о Тане, которая ни разу не пришла к нему в палату… Я сконфузился. Очевидно, я не так убеждал. А я с готовностью отдал бы ему свою руку. Одна у Зиновия, одна у меня. Я уже спрашивал Александру Прокофьевну, можно ли так сделать, но она сказала, что медицина еще не может приставить человеку чужую руку…

Наступило тягостное молчание: парни истощили свои доводы. Странное ощущение, будто все это уже было, возникло у меня. Была эта полупустая палата, больничный запах, воспаленное обмороженное лицо Зиновия на подушке, тяжело дышащие, на грани слез, мужественные обветренные парни в грубых сапогах и белых халатах. И я уже был — его друг, беспомощный, растерянный, не знающий, что делать, навсегда раненный жалостью.

— Подумай, Зиновий, — вполголоса сказал Костя. — Мы пойдем… докторша долго не велела быть… ты — подумай!

Они ушли, ступая на цыпочках, зная, что все уговоры бесполезны. Опять приходили врачи, сестры и что-то делали с Зиновием — новокаиновую блокаду, уколы, накладывали повязки с антисептиками и антибиотиками, но все это был паллиатив, как сказала Александра Прокофьевна, потому что руки уже были мертвы. И, если мертвое не удалить, оно убьет живое.

…Это была какая-то пытка: люди шли и шли, и все уговаривали Зиновия, чтоб он согласился дать отрезать руки. Наконец Зиновий не выдержал.

— Миша, скажи им, что я сплю, не могу больше!

Я вышел в коридор и попросил сестру не пускать к нему посетителей.

— Как там Клоун? — спросил Зиновий, когда я вернулся.

— Шок проходит, а ноге нужен покой.

— Навести его.

— Так я утром был у него.

— То ж утром… сходи сейчас!

Я пошел в палату, где лежал Клоун. С ним было еще трое больных. Разговор шел о Зиновии. Клоун лежал лицом к стене. Я присел к нему на койку.

— Спит, — сказал один из больных. Но Клоун не спал. Он плакал.

— Нога болит? — спросил я вполголоса.