Андрей отстранился от происходящего, поглощал калории и старался не думать о сыне. Пик своего горя он уже пережил, и больше не заглядывал в черную дыру, из которой тянуло могильным холодом. Все кругом казалось цирком, шепитохой. Он здесь единственный родной человек покойнику, единственный адресат для соболезнований. Порой, мерещилось, бронзовая урна смотрит на него глазами Максима. Жутко хотелось водки, которая на столах лилась рекой, но положение обязывало. Происходящее давило на Андрея, он мечтал скорее уйти.

Народ хмелел, голоса крепли, соболезнования частили, порой сбивались на посторонние темы. Андрей стал замечать, что кое-кто даже начал чокаться с соседом. «Народ теплеет», — подумал он с нехорошим предчувствием. Тем не менее элита соблюдала рамки. Мрачный Бура выслушивал соболезнования молча, поднимал рюмку в знак благодарности и пригублял.

— Ты чего такой хмурый? — услышал Андрей шепот справа.

Повернул голову, посмотрел на Макивару. С полминуты таращился, не зная, что ответить, и поджимал губы:

— Похороны же, — наконец вымолвил.

— Да это не его сын, — зашептал Макивара, — Асланчик с мамкой укатили к родокам, а это какой-то левый пацанчик, похожий на его сына.

Андрей едва сдержался, чтобы не залепить коллеге за «левого пацанчика», проскрежетал:

— И что? Не человек значит?

— Почему, человек, — почувствовав злость, Макивара отодвинулся, — так для информации сказал.

Поминки закончились через три часа. Хорошо поддатый Раш пожелал продолжения банкета:

— Бе-е-е, — выдавил он, едва опустился на заднее сиденье вездехода, — блевать хочется. Что за рожи? Что за народ? Сплошная рвань, на одном поле не сел бы… Словно помоями облили. Давай, Мак, гони в «Сливки», отмоемся у местных сволочей. Твоего кисляка мне еще не хватало, — обратился он к Андрею. — Все Летеха, отыграли, можно расслабиться. Гони, Мак.

Андрей отвернулся к окну. На душе скребли кошки. Он рассчитывал увидеть сына… в гробу, попрощаться, увидеть улыбающимся на цветном портрете в хорошем качестве, но ничего этого не было.

Шепотки и разговоры за столом секьюрити долетали до него всякие, что, дескать, сынка Буры отравили, что в покои прокрался скальп и прежде чем убить, сильно покалечил мальчишку, поэтому скоропалительные похороны и кремация. Официальная версия такая — умер, не справившись с болезнью. И Андрей в нее верил, может, не прямо от пневмонии, но по состоянию здоровья очень вероятно. Выжить под лавиной крайне сложно. Даже если спасли, каким привезли Макса в город? Возможно, он пережил клиническую смерть, а длительная гипоксия повредила мозг.

Вездеход остановился возле здания с яркими мигающими гирляндами над входной аркой, с ионовой вывеской «Сливки». «Надо же, — подумал Андрей, рассматривая фасад заведения, — в мэрии меньше света». Из-за стен доносилась долбежная музыка. У входа толпилась по большей части молодежь. Курили, громко разговаривали, гоготали, алчно зыркали по сторонам. Охрана беспрепятственно пропустила Раша и его телохранителей. Клуб находился на этом месте еще до конца света. Все здесь было в масть и по фэншуйю. Глядя на веселящуюся, пьяненькую публику, не верилось, что это все происходит под снегом в окружении хищных монстров. Андрей думал: «Пир во время чумы. Где с голоду пухнут, грибы хавают, а здесь веселуха, праздник жизни».

Скоро они оказались в просторном зале с высоким потолком, со стенами из старого обожженного кирпича, с металлическими колоннами, с литыми ограждениями, со столиками и стульями из чугуна. Трубы, воткнутые в стены, вентили, манометры, медные рычаги и шкворни создавали антураж цеха какого-то дореволюционного завода.

Сотни две человек дергались и изгибались в едином ритме, колыхались людским морем. Громкий электрохаос забивал уши, колотил в грудь басами. Странным образом траурный наряд Раша превратился в гламурный прикид с фешен принтами. Двигая головой в такт музыки с очками на темечке, он сразу и органично влился в тусовку. Андрей и Макивара в черных одинаковых одеждах выгодно подчеркивали его образ брутальной дивы и торили дорогу к лестнице на второй этаж.

Справившись с течением из людских тел, наконец, опустились все трое на мягкий кожаный диван, подогретый чреслами недавних правообладателей, которые ретировались, поняв, кто на них положил розовый с красными прожилками глаз.

Раш не танцевал, ему нравилась атмосфера всеобщего веселья, рев музыки, толчея, красивые девушки, которых он заприметил и послал Макивару пригласить к столику.

— Если, мать твою, ты не сотрешь с рожи мрачное говно, отправишься в бусик жопу морозить, — проговорил Раш, вперив в Андрея свои пучиглазки.