— Да, конечно, — подтвердил я. — Как делала это тысячу раз раньше.

— Вот именно, — воскликнула она. — Именно как раньше! Ули, подумай сам! Я делилась с тобой своей элир! Привычно, как всегда, не задумываясь о последствиях. Но ведь раньше у тебя магии не было!

Осознание накатило на меня так резко, словно я нырнул в ледяную воду. Кенира делилась со мной элир, но тогда я был обычным землянином, пользующимся протезами. Из-за отсутствия собственной магии чужая навредить мне никак не могла. Вот только теперь всё изменилось. Теперь я стал обычным обитателем Итшес, для которых такие вещи неизбежно вели к мучительной смерти. Но я не только выжил, не только не извивался на полу, корчась от боли, наоборот, магия жены для меня стала, как всегда, глотком воды для умирающего от жажды. Я зажмурился, задумавшись на несколько мгновений, а потом открыл глаза и широко улыбнулся:

— Прежде всего, не вини себя! — сказал я ей. — Ты всё сделала правильно, и цена твоей ошибки даже в самом худшем случае была бы чрезвычайно низка.

— Что значит «низка»? — воскликнула Кенира. — Ты мог бы…

— Не мог бы! — сказал я, вытянул руку, привлёк её к себе и крепко поцеловал. — Не забывай про Последний Шанс! Вторжение элир, столь сильной, как твоя, убило бы меня за мгновение. То есть моё тело оказалось бы в стазисе даже до того, как ты подумала о передаче.

— Но тогда что произошло? — спросила Кенира, успокаиваясь в моих объятиях, клубок страха и тревоги в её душе распустился, сменившись резким облегчением.

— Если так подумать, — рассмеялся я, — то по-другому быть и не могло. Первая магия, попавшая в моё тело, была твоей. Она наполняла меня с тех пор каждый день, вот уже больше года, стала для меня самой близкой и родной. Даже потом, когда я обзавёлся имплантатами, если не считать ничтожной доли гармонизированной элир, я использовал твою и только твою магию. А ещё нас с тобой навсегда связало благословение Единителя Сердец. Ты моя, Кенира, навсегда моя. Но это точно так же значит, что и я твой, весь, без остатка, телом и душой!

Кенира не ответила, лишь прильнула к моим губам. Я целовал её в ответ, растворившись в этом поцелуе, позабыв про время и пространство. Наконец, мы оторвались друг от друга и застыли, глядя один другому в глаза.

— Но воробей, — наконец, сказала моя жена. — Ведь магию ты унаследовал от него.

— Тут тоже просто, — улыбнулся я. — Накопители инкубатора заполняла именно ты. От появления зародыша и до самого ритуала твоя элир стала единственной энергией, которую он знал. Он рос на ней, подстраивался под неё, как обычный птенец подстраивается под магию мамы. Обычно в дикой природе их магия изменяется по мере взросления, но у него не было шансов повзрослеть. Так что магия у нас с тобой и Миреной одинакова. И те реликвии, о которых говорила Незель, нам прекрасно подойдут.

Кенира посмотрела на меня странным взглядом, но внутри у неё всколыхнулась волна безудержного веселья.

— Чего? — спросил я, продолжая любоваться её прекрасным лицом.

— Если воробей стал частью тебя, а я по сути являюсь его мамой, то выходит, что теперь я твоя мама тоже.

Я фыркнул:

— Ну а так как имплантацией спиральной молекулы, а значит и его зачатием занимался я, тогда, выходит, я стал сам себе отцом. И Хартан является мне не только сыном, но и братом.

Не выдержав абсурда ситуации, Кенира расхохоталась. Она долго смеялась, выплёскивая накопившееся напряжение, остатки разъедавших душу страха и беспокойства. Я непроизвольно засмеялся в ответ, так что мы развалились на кровати и громко хохотали, не в силах остановить эту цепную реакцию.

— Что случилось? С вами всё в порядке? — послышался голос Таны.

Мы повернули головы и увидели, как через раскрытую дверь нашей спальни заглядывают обеспокоенные Хартан и Мирена. Мы вновь взорвались смехом и смеялись до тех пор, пока у нас не стали болеть животы.

— Помнишь, я тебе говорила, что у тебя появятся дядя и тётя? Ну так вот, оказалось, что по поводу тех двоих маленьких птенчиков я ничуть не шутила!

Каждый день, проведённый на пыточном стуле, укреплял мою магию, пусть этот способ являлся путём мазохиста. И чем сильнее становилась эта магия, тем меньше и меньше нагрузки ложилось на разум при использовании форсажа.

Как из книг, так и со слов Эгора, я знал, что магия подчиняется человеческим устремлениям, восполняя то, что ему больше всего нужно. И нужен был мне разум. Я нагружал свой мозг как только мог. Просчитывал различные ритуалы, вновь перебрал всю библиотеку Цитадели, принялся за усовершенствование своего универсального боевого искусства, начатого ещё в лесах Королевства и теперь получившего огромный массив новых данных Больших Игр.

В качестве хобби я ухаживал за воробьями, которые теперь обитали в одной из гостиных. Выделенный артефактный комплекс следил за температурой их клетки, подавал им каждые пару десятков минут чистую воду и богатую белком питательную смесь, специально синтезированную под их физиологию. Пусть я и старался делать всё, что мог, но не верил, что птицы обретут самостоятельность или хотя бы выживут — разрозненные книги с советами по уходу, порой противоречащими один другому, никак не могли заменить настоящих родителей.

Больше всего теперь я боялся приступов. Хоть я два раза скорректировал последствия, но теперь с ужасом ждал новых эпизодов. Меня пугала перспектива проявлений воробьиной сущности, например, что мне захочется забраться на самую высокую башню замка и сигануть вниз, махая руками вместо крыльев. К счастью, от подобного меня защищал Тааг, не отступавший ни на шаг.

Как бы я ни боялся, сколько бы ни готовился, но забиваться в уголок, обложившись для безопасности подушками, было никак нельзя. Я следил за своим прогрессом, корректировал план тренировок магии, занимался всё более и более интенсивными физическими тренировками, ставил себе изощрённые умственные задачи. Одним из главных направлений, в котором я направлял свои усилия, являлась выработка магического зрения — идти тупиковым путём повторной имплантации протеза я не собирался.