— Вы мне вовсе не известны, но я вам рассказал уже слишком много. Мне не знать ваших намерений, я вполне могу предположить, что сам Вадим послал вас, чтобы собрать неопровержимые доказательства моей измены Светлограду. Но мне уже не страшно. Во-первых, я готов принять судьбу, терять больше нечего. А во-вторых, вы показались мне другими, и я подумал, что вам можно доверять. Может быть, я ошибся, это уже только вам самим знать, — когда Лев снова замолчал, Шон отвернул голову и незаметно ухмыльнулся.

— Допустим, — начал Родригес, продолжая еле заметно улыбаться, — мы вам верим и вас поддерживаем, Лев Ильич. Но как отнесется к этому Никонов, если вдруг узнает? Вы что-то говорили об «измене».

— Видите ли, Шон, Вадим устроил здесь самое настоящее государство, в современных, конечно, масштабах, и не мог оставить свою страну без свода законов. А законодатель из него, честно скажу, посредственный. Вот один из пунктов его — «Государственная измена». Вы люди умные, вам, думаю, не стоит объяснять смысл этих слов. А наказание у него простое — казнь.

Родригес вспомнил момент казни одного из жителей Новоземелья, о вине которого ему не было ничего известно, но, скорее всего, то было какое-то настоящее преступление. Да и Новоземелье всегда находилось в надежных руках. Изначально они были под надежной опекой сильного лидера — Федора, а потом перешли в руки молодого, но мудрого Березина.

— Да и пускай! Знаете, может, скоро ни нас, ни его не будет, — внезапно продолжил Лев. — Что суждено, то и свершится. О всем судят только там, — он указал взглядом наверх.

— Вы говорите, как священник какой-то, — заметил Шон. — А тут религия, случаем, не под запретом? Я ничему бы не удивился.

— Тут и ответить не могу ничего. Вот посмотрите, — Лев указал рукой на дальнюю стену, на которой висел толстый деревянный крест и несколько икон, покрытых мутным стеклом. — Вроде бы мне никто не запрещает это у себя держать. Но это с одной стороны. А с другой, — он подошел к большой, заполненной книгами полке, достал оттуда тонкую книжонку, больше походившую на брошюру, и передал Родригесу. — Это писал я. Вернее, писалось это моими руками со слов Вадима. Прочтите вот здесь.

«Главное, что дал нам Бог, — есть труд, возможность трудиться, которая из обыкновенной нужды превратилась в настоящий досуг и счастье. Ведь одна из главных заповедей христианства гласит: „Трудись — и будешь услышан Богом, а коли забудешь труд — сам будешь забыт“. Это и есть главная заповедь, соблюдая которую, вас не будет поглощать грех…»

— Ну и скажите: не бред ли это?

— Я не был никогда человеком религиозным, — отложил книгу в сторону Шон, — но, если я не ошибаюсь, в заповедях такого не было.

— И вы не ошибаетесь.

— Вадим дошел до того, что заставляет людей верить в лживые заповеди? Он меняет под свой лад то, что устоялось за долгие века?

— Умно, ну согласитесь. Вот так взять — и поменять. Зато теперь ему стали верить вдвойне больше.

По мере пребывания в гостях у Шона складывалось все более презрительное мнение о Вадиме. Если по прибытии в город и на следующий день Родригес относительно к нему с некоторым терпением и малым, но хотя бы каким-то уважением, то теперь не осталось ничего, кроме отвращения при одном лишь упоминании его имени. Так что, когда Роза и Шон покинули дом Льва, они даже представить себе не могли, каким надо быть мерзким человеком, чтобы подчиняться Вадиму совершенно бездумно, следовать каждому его приказу. Хотя, возможно, у этих людей просто нет другого выхода. Скажи слово против — вылетишь отсюда и станешь кормом для мутантов.

Шон проснулся посреди ночи. Липкое, потное лицо сверкало при свете луны, просачивающемся сквозь слегка приоткрытые шторы. В комнате было невыносимо душно, что довольно странно, учитывая прохладную ноябрьскую погоду на улице. Поднявшись с кровати, Шон сразу же направился в ванную. Дотянувшись в темноте до выключателя, Родригес включил свет и, облокотившись руками на раковину, взглянул на себя в зеркало. Многочисленные капли пота скатывались по лицу к шее, оставляя за собой сверкающий след. Зачерпнув в руки воды из стоящего рядом металлического ведра, Шон умылся и снова посмотрел в зеркало, теперь же на свои глаза: сонные, слегка покрасневшие, залитые кровью по бокам. Что же сделало его таким сегодня? «Заболеваю? — подумал Родригес. — Нет, нет, точно нет». Еще раз облив лицо прохладной водой, Шон снова лег на кровать, отбросив одеяло в сторону, закрыл глаза и попробовал уснуть. Но не вышло.

Сегодня его ожидал первый день работы, потому Шон лег чуть раньше обычного, чтобы уж точно выспаться, но, похоже, его план потерпел неудачу. Спешно одевшись, Родригес вышел на улицу и сел на скамейку, стоявшую прямо перед входом в подъезд. Ладони его слегка тряслись, и само тело отчего-то точно колотилось. На легком, прохладном ветре жар постепенно начал спадать. Шон стал дышать плавнее и глубже, но сон полностью ушел. Что это на него напало? Родригес не хотел верить в то, что заразился чем-то, да и заразиться он вряд ли мог, а если мог, то наверняка бы знал где. Еще немного поразмыслив о паре проведенных в городе дней, Шон поднялся со скамейки, подошел к краю дороги и осмотрел улицу. Почти никого не было, одно лишь здание бара звучало песнями и криками, бурными разговорами. Глубоко вздохнув и потерев глаза, Шон направился прямиком к бару.