Первый из стоящих сейчас на причале мне знаком: не вживую, но по рассказам отца, да и матери тоже. Это – Гард, сын Гулкьяфурина, не носящий шлема так же, как и мой отец, обуви же всякой предпочитающий крепкие железные подковы.

Я знал уже, что родной отец Гарда звался иначе, и был он не из конского народа, а и вовсе челобык с далекого острова Критос, что тает под горячим солнцем где-то в полуденных морях. Что мать Гарда, сестра прозванного Золотым Тельцом, воспылала истинным благоволением Фрейи к его отцу, и даже то, что были они из совсем разных народов, не стало помехой их страсти. Что Гард родился в положенный срок, и был он почти с колыбели силен, как его отец, и быстроног, как мать, но отец его немногим раньше не вернулся из похода: мальчика пришлось усыновить. Сделал это человек, приходящийся матери его братом, а самому Гарду, получается, дядей: нет ничего в том дурного или постыдного – народ, слишком часто теряющий своих мужчин, имеет особые заветы и на такой случай.

В общем, Гард по прозвищу Медное Копыто – человек совершенно особенный: единственный в своем роде рогатый конь, даром что о двух, как и все прочие люди, ногах.

– Как вы ловко выгадали время! – восхитился Улав Аудунссон. Похвалить мореходное мастерство друга – дело правильное и уместное.

– Мы сговорились, – засмеялся друг отца. – Встретились в недальней бухте вчера вечером, заночевали, выдвинулись сюда. Ветер был противный, – друг отца развел сильными руками, как бы прося прощения за странную волю могучих асов, – потому и пришли только сейчас, а не, скажем, с утра. А это, дай догадаюсь…

Отец нарочно дважды дернул правым ухом: то был заранее оговоренный условный знак. Я сделал суровое лицо, крепко утвердил задранный кверху хвост и выступил на шаг вправо и вперед.

– Привет тебе, Гард Гулкьяфуринссон, друг отца моего! Легок ли был твой путь, благосклонны ли оказались могучие асы? – сделал я все, кажется, правильно, и даже имя здравствующего патриарха копытного народа произнес без ошибки.

– Привет и тебе, юный Амлет, сын Улава! – друг отца зримо построжел, но сквозь постную гримасу явственно рвалось наружу совершенно лошадиное радостное ржание. – Ты сильно вырос с нашей последней встречи!

Нет у моего отца более близкого и верного соратника, чем брат его жены, мне же матери: это Фрекьяр, сын Тюра, лучший разведчик полуночной кромки Исландии. Считается, что дядя необычайно силен, пусть ни разу не победил он в состязании метателей дубовой колоды. Ловок он тоже необычайно: попасть стрелой из лука морскому зверю в глаз, пройти по натянутой веревке или прокрасться в стан диких людей и всех там тайно вырезать насмерть – это все о нем.

Сейчас дядя себе не изменил: появился вдруг и совсем близко, немного озадачив портовых стражей и явно обрадовав Медное Копыто – как и все настоящие бойцы, тот ценил мастерство воинской ухватки.

Надо сказать, что Рыбоед любит меня как родного сына, а у него и таковых уже почти шестеро. Очередного по счету носит его жена, и великий скальд Снорри Улварссон, знающий все и про всех, уверяет, что снова родится мальчик. Любовь дядина по-настоящему крепка, как и рука его, которой он чаще раздает подзатыльники, чем здоровается, а еще дядя не упускает случая надо мной подшутить, пусть и почти не обидно, но всегда не вовремя. Сыновья же его в этом отцу послушно следуют.

Благо, сейчас сын Тюра явился без сыновней дружины – один, сам.

– Особенно, если принять во внимание то, что в вашу последнюю встречу, – радостно заявил он как бы вместо приветствия, – мой племянник был размером примерно вот с это яблоко, или и того меньше, и пребывал во чреве моей благородной сестры!

Яблоко, само собой образовавшееся в дядиной руке, было отдано прибывшему другу, и немедленно исчезло, хрупнув на крепком ряду белых зубов.

Стало темно, не вдруг, а нарочно: это я цепко ухватил время за самый краешек и слегка потянул на себя. Все вокруг почти застыли, двигаясь, будто огромная беззубая рыба, что рожает детей живыми и кормит их молоком, в толще вод: весомо и очень медленно. Звук же пропал совсем, и было это хорошо: никто не услышал тонкого моего скулежа. Я еще юн годами, пусть и не совсем щенок, и настоящего Голоса у меня еще нет, так, слабый и тихий, но для силы Песни громкость ее почти ничего не значит.

Зачем я это сделал?

Не поверите – из любопытства. Мне страшно, до чесотки между лопатками, захотелось еще раз, внимательно и со смыслом, посмотреть на то, как ест яблоко друг и гость моего отца: зубы его, крепкие и ровные, похожие даже не на частокол, а на каменную стену, показались мне чем-то совершенным. Нет, себе я бы таких не пожелал, мне и такому, клыкастому, неплохо, но какое же завидное, взаправду лошадиное, здоровье всем своим видом показывал Гард Медное Копыто!

О здоровье: меня ощутимо качнуло. Видимо, гальдур, поспешно собранный с окружающих локтей пространства, уже весь растворился, и Песнь стала забирать мои собственные, не заемные, силы.

Я отпустил край времени, и оно понеслось вскачь со скоростью, заповеданной при творении этого мира.

Друзья принялись обниматься, мощно хлопая друг друга по плечам и возглашая разные хорошие вещи. Я же, повинуясь еще одному условному жесту отца, тихо утек с причала: должное и правильное было исполнено, а остальным гостям меня представят уже завтра.

Или их мне, тут уже как посмотреть.

«Отец мой суров, но справедлив» – глупая фраза, похожая то ли на долгий слащавый кёниг, то ли на обратный хульный нид, но иначе и не скажешь.