Действительно, в год 10-летия революции иллюстрированный исторический альманах «Минувшие дни» начал публиковать «Дневник А. А. Вырубовой», продолжив публикацию и в 1928 г. [66] . Хотя публикацию этого «Дневника» удалось довести до конца, в результате разразился скандал – историка П. Е. Щеголева и писателя А. Н. Толстого уличили в подделке текста [67] . Фальсификаторы, впрочем, лично никак не пострадали, продолжив свою творческую деятельность. Но прецедент был создан: широкая публика узнала, что на протяжении нескольких месяцев она знакомилась с «художественным» произведением, выдаваемым за дневник ближайшей подруги императрицы Александры Федоровны. Показательно, что во время публикации «Дневника» рос и тираж альманаха: с 50 тысяч почти до 100 тысяч экземпляров!

На сегодня среди исследователей существует мнение, что и «Дневник Распутина» составили П. Е. Щеголев и А. Н. Толстой. Об этом, например, пишет Э. С. Радзинский – известный российский драматург и историк, среди книг которого есть и работа о сибирском страннике. Вспоминая о «Дневнике Вырубовой», Э. С. Радзинский подчеркивает, что огромный успех этого дневника, видимо, подсказал авторам идею новой работы – «“Дневник Распутина” должен был стать продолжением “Дневника Вырубовой”. Однако благодаря общительному (и часто пьяному) “красному графу” [то есть А. Н. Толстому, – С. Ф.\ история фальшивки перестала быть тайной, так что об издании “продолжения” нечего было и думать. И, возможно, тогда ценивший литературные мистификации Щеголев и отдал “Дневник Распутина” в архив – пусть полежит до лучших времен… И подделка осталась пылиться в архиве» [68] .

Однако при внимательном чтении этих двух «Дневников» замечаешь, что стилистика их авторов – различается. Одни и те же люди (либо один и тот же человек) не мог (не могли) быть авторами и «Дневника Вырубовой», и «Дневника Распутина». К тому же в бумагах А. Н. Толстого и в материалах П. Е. Щеголева не сохранилось никаких упоминаний (даже косвенных) о том, что они работали над «Дневником Распутина». Даже «красный граф», на общительность которого обращает внимание читателей Э. С. Радзинский, почему-то ничего не сказал о своем участии в подготовке нового «сенсационного источника». Не будем также забывать и того обстоятельства, что «Дневник Распутина» попал в государственный архив в первой половине 1920-х гг., то есть задолго до того, как была осуществлена работа по подготовке «Дневника Вырубовой» и задолго до подготовки празднования 10-летия революции 1917 г.

Не будем забывать и того обстоятельства, что некоторые факты, изложенные в «Дневнике Распутина», находят косвенное подтверждение в других источниках, появление которых датируется временем, когда названный «Дневник» уже попал к советским архивистам. Для примера можно вспомнить случай, связанный с приемом в 1911 г. императором Николаем II Петербургского митрополита Антония (Вадковского; 1846–1912). На аудиенции митрополит говорил о негативном влиянии Гр. Распутина, что вызвало недовольство Николая II. Об этой истории нам известно из воспоминаний председателя IV Государственной Думы М. В. Родзянко, опубликованных впервые в середине 1920-х гг. [69] . Однако об этой же истории мы можем узнать и из «Дневника Распутина», причем со слов самого «старца» (разумеется, пересказанных составителем названного «Дневника» [70] ). Совершенно ясно, что Родзянко не мог читать «Дневника Распутина», но точно также ясно, что и его составители (гипотетические Щеголев с Толстым или кто-то другой) не могли ознакомиться с мемуарами сановника раньше их появления в книжных магазинах Европы. Конечно, можно предположить, что у составителей «Дневника» были какие-то (в дальнейшем потерянные) «распутинские» материалы. Можно предположить также и то, что в данном случае имело место случайное совпадение. Конечно, бывает всякое, но версия – всегда всего лишь версия. Она не есть однозначный ответ на поставленный вопрос.

Впрочем, возвращаясь к критике «Дневника Распутина» следует признать, что его публикаторы – Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов с самого начала подчеркивали, что причина игнорирования этого документа большинством историков связана и с тем, что в нем слишком много фактов, часто скандальных, не имеющих подтверждения в других источниках. Это – важное признание, которое, однако, специально не анализируется. Публикаторы поступают просто: указав на причину игнорирования, они вспоминают единственное (на 2003 г.) исключение: книгу православного исследователя О. А. Платонова, в которой «Дневник» «безапелляционно» называется фальшивкой. По мнению публикаторов, главным аргументом, согласно О. А. Платонову, служит то, что «Дневник» наполнен неприличными подробностями. Те, кто его составил, указывает О. А. Платонов, были законченными мерзавцами [71] . Далее публикаторы разбирают мотивы этого критика, обратившего внимание на неправильное использование слова «Солнышко»: в «Дневнике» его применяют по отношению к наследнику – цесаревичу Алексею Николаевичу, которого в царской семье называли «солнечный луч» («Солнышком» называли в семье императрицу Александру Федоровну).

Как бы то ни было, для публикаторов приводимые О. А. Платоновым аргументы «не выдерживают критики», что, впрочем, по их мнению, «еще не означает, что этот документ является подлинным» [72] .

Разбирая затем вопрос о составителе «Дневника», Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов касаются личности А. Н. Лаптинской, ближайшей сподвижницы «старца», умной женщины, умевшей хранить секреты. «Представить, что она “собирала компромат” на “старца”, – пишут они, – тайком и потенциально во вред ему, – абсолютно невозможно. Скорее всего, мы имеем дело с черновой заготовкой фактологического “сырья” для грядущего “жития”». А в том, что Распутин – святой, его поклонницы не сомневались [73] . В соответствии с высказанной гипотезой и строится последующее рассуждение публикаторов: А Н. Лаптинская была добросовестной стенографисткой, фиксировавшей все, что говорил ей Гр. Распутин, не добавляя что-либо от себя. При этом сохранившийся текст «Дневника», по их мнению, это материал переписанный, а, возможно, и подвергнутый частичной редактуре. То, что редактура не была доведена до конца, и текст носит неоконченный и поверхностный характер, объясняется революционным лихолетьем. На вопрос, кто осуществлял первичную редактуру записанных Лаптинской монологов Распутина, публикаторы ответа не дают (но предположения высказывают).

Строя свои рассуждения, Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов указывают также на то, что еще одна копия «Дневника» – машинописная – сохранилась среди бумаг А. А. Вырубовой (в ГАРФ, фонд 623, опись 1, дело 23). Логика публикаторов в данном случае весьма простая: А. А. Вырубова и А. Н. Лаптинская были хорошо знакомы, поэтому можно предположить, что записки, которые составляла А. Н. Лаптинская, были взяты после смерти «старца» А. А. Вырубовой. В условиях революции было не до записок, и, как предполагают составители, А. А. Вырубова могла передать их на хранение какому-нибудь преданному ей человеку. Впрочем, в конце концов, хранившаяся у нее копия «Дневника» была изъята ЧК и в дальнейшем попала в ГАРФ [74] .

Можно ли принять подобную версию публикаторов?

Только как версию, и причем весьма сомнительную.

Во-первых, – если А. А. Вырубова передала кому-то «Дневник Распутина», то что у нее изъяли чекисты? Ведь в таком случае получается, что копий было как минимум три и что стало с третьей – неизвестно.

Во-вторых, – если А. А. Вырубова, опасаясь за сохранность «Дневника» и постоянно пребывая в страхе за свою судьбу, передала копию доверенному лицу, то почему она не уничтожила оставшийся у нее экземпляр, – ведь в глазах большевиков это был «компромат»?