— С кем ты разговаривал сегодня по телефону и о чем? — спросила я. — Твой послеобеденный разговор слышали Соламатина и Альбина. И что такого ты кому-то там сказал, что после этих твоих слов Альбина резко переменилась в лице и убежала с палубы.

В свете последних событий этот телефонный разговор не имел уже такого особого значения. Ну звонил кто-то отцу по телефону, ну разговаривал он с кем-то, ну расстроилась Альбина Александровна. Но разве могло это идти хоть в какое-то сравнение с тем, что ее пытались отравить?

Конечно же, нет. Но мы все настолько растерялись, что просто не знали, что делать и за какую соломинку хвататься.

У нас у всех просто почва из-под ног уходила.

— Ну так что? — поторопила я отца. Однако отец не торопился с ответом. — Я сегодня много говорил по телефону, — ответил он, — и не знаю, о каком разговоре идет речь.

— О разговоре на английском языке. И не надо нам рассказывать, чтоб ты целый день говорил с Америкой, даже если так оно и было. Альбину взволновал какой-то конкретный разговор. Какой и с кем? С кем ты разговаривал после обеда, когда находился на палубе?

Отец сделал глубокомысленное лицо, пошевелил бровями, похмурился и наконец вспомнил.

— Кажется, мне звонил профессор Хансен из Йельского университета, и мы обсуждали с ним план предстоящего выступления на международном симпозиуме в Давосе.

— Ну хорошо, — согласилась я, — поговорили вы о Давосе, обсудили план вашего с Хансеном предстоящего выступления. Но вряд ли это могло так уж сильно расстроить Альбину Александровну. Подумаешь, симпозиум в Давосе... Впрочем, может быть, она тоже планировала поехать на этот симпозиум. Не было такого?

— Чего «такого»? — огрызнулся отец.

— Да уж такого. Вы случайно не говорили с Хансеном о том, кто, помимо тебя, поедет в этот самый Давос. Может, Альбина Александровна тоже туда собиралась и узнала, что ты ее с собой не берешь? Ты не говорил, кого планируешь взять с собой в Давос.

Отец подошел к барному столику и налил себе полный стакан минеральной воды.

— Я что президент страны или Академии наук, чтобы брать с собой, кого хочу? Университет, помимо меня, собирался послать на симпозиум еще одного специалиста из нашей научной группы, но к решению этого вопроса я не имею никакого отношения.

— Так, значит, разговора о том, кто поедет в Давос, не было?

Отец отрицательно покачал головой.

— Ну хорошо. Значит, Альбину огорчило что-то другое. Но что? — Я уставилась отцу прямо в глаза.

Но тот низко опустил голову и шумно вздохнул.

— Господи, когда же наконец все это кончится? — вместо ответа спросил он. — Когда же закончится весь этот ужас?

Тут я с ним была полностью солидарна. Действительно очень хотелось, чтобы все это наконец закончилось. Скорее бы уж добраться до Москвы, сойти на берег и убежать от этой злосчастной «Пирамиды» куда подальше и без оглядки.

Однако, к большому нашему огорчению, Борькин секьюрити Климов сообщил нам, что убежать мы скорее всего никуда не сможем.

— До прибытия в Москву, — сказал он, — осталось всего девять часов. И если за эти девять часов мы не сможем найти убийцу, то в порту на борт яхты поднимется следственная группа, и все гости и команда будут задержаны для допроса.

Отец вскинул на Климова усталые глаза и повторил свое:

— О, господи, какой ужас!

Да это действительно был ужас. Такого юбилея еще ни у кого не было, и гости запомнят его на всю жизнь.

Однако почему Климов сказал, что «если мы не выявим убийцу...»? Что значит «мы»? Следствие, между прочим, было возложено на него, а не на нас. И это он должен был узнать, кто убил Веронику и Аллочку. Мы-то здесь при чем? Он, видите ли, всю дорогу строил тут из себя Пинкертона, а теперь, видите ли, он ни при чем, а мы должны выявлять убийцу. Ну молодец, нечего сказать!

Однако перспектива торчать на арестованной яхте неопределенное время из-за нерадивости Борькиного секьюрити меня не вдохновляла. Поэтому надо было срочно что-то придумывать, и я предложила:

— Давайте сходим к Кутузову, прижмем его к стенке и заставим признаться во всех убийствах.

Мои слова, как бы они не были страшны — все-таки я говорила про убийства, — вызвали почему-то у всех только смех.

— Как ты себе это представляешь? — хмыкнул из своего угла Димка. У нас что есть какие-нибудь неопровержимые доказательства или улики, чтобы предъявлять человеку такое серьезное обвинение.

— Но что-то же надо делать!

И тогда мне пришла в голову идея попробовать поймать преступника, то есть Кутузова, а я не сомневалась в том, что преступником является Кутузов, так сказать, на живца. А что такое ловля на живца, это каждый рыбак знает.