Надо мной завис довольно странной формы металлический объект. Он был величиной почти с футбольное поле, а по форме напоминал треугольник. С краев его бахромой свисали длинные нити. Треугольник медленно опускался, приближаясь ко мне. Пока, ребята!

Я сконцентрировался и провалился в пустоту.

Самым трудным было открыть глаза. Когда веки приподнялись, я увидел знакомый, изученный во всех деталях потолок моей подвальной камеры. Было абсолютно темно и я использовал инфракрасное зрение.

Затем я почувствовал вонь и запах плесени. Здесь слишком давно не убирали.

Я поднял свое тело – но не физическим усилием, а усилием мысли, – поставил вертикально и поднес к зеркалу. Инфракрасная картина меня сбивала, поэтому я заставил загореться лампу слева от меня. Выглядел я ужасно. Из зеркала на меня смотрел скелет, обтянутый сухой кожей, состоявшей из одних морщин.

Кожа была совершенно желтого цвета, с какими-то сине-красными прожилками.

Удивительно, как в этом теле еще держится жизнь.

– Привет, – сказал я сам себе, – все-таки мы с тобой выкарабкались, правда?

Нелегко тебе было.

– Как я вам нравлюсь? – спросил я сам себя.

– Если это мое настоящее тело, – ответил сам себе, – то ему не мешает подкрепиться.

Итак, я снова был на земле. Я снова был в своем собственном теле, которое выжило, хотя ничем не питалось все эти дни. Я не знаю, сколько дней прошло, сколько месяцев или даже лет. Главное, что я все-таки вернулся. Сейчас нужно прийти в себя, умыться и поесть. Действительно, поесть. Я вдруг ощутил жуткий голод.

Но по-настоящему я пришел в себя лишь два или три дня спустя. К этому времени я уже мог сносно ходить, слегка прихрамывая из-за боли в коленях. Кожа слегка натянулась и приобрела нормальный цвет. Один из углов моего подвала был сильно изгрызен эхинококом – так что бетон рассыпался в пальцах в порошок.

Пострадала и статуя: вся ее нижняя часть была дырявая как сито. Компьютер не работал, потому что упал со стола, а стол не стоял, потому что неутомимое насекомое съело две ножки из четырех. К счастью, оно не добралось до моего беспомощного тела. Эхинокок не заставил себя долго ждать. Однажды он появился и побежал по полу, не обращая на меня никакого внимания. Я поднял его в воздух и оставил там болтаться. За время моего отсутствия эта гадость удлинилась раза в четыре.

К сожалению, он оказался не один. За несколько следующих дней я выловил еще штук двадцать маленьких.

Перед тем, как выйти на поверхность, я раздвинул сознание и попробовал определить, где находится вся та банда, которая жила в доме наверху. Но, сколько я ни старался, я никого не смог увидеть. Возможно, толстый железобетон слегка экранировал биополе и искажал картину. Я видел лишь унылые высокие травы, лес вдалеке и дом с темными окнами. Я так давно не был на поверхности, не ступал на настоящую земную траву, что она даже пугала меня, как нечто чуждое. Поэтому я медлил еще несколько дней. Но запасы консервов быстро подошли к концу, а все продукты давно сгнили в обесточенном и проржавевшем холодильнике.

Однажды вечером я поднялся на поверхность и увидел ту же самую картину: унылые высокие травы, лес вдалеке и дом с черными провалами окон. На доме не было крыши – вместо нее торчало несколько недогоревших балок. Потолок второго этажа упал и провалил перекрытия первого. Сквозь выгоревшие рамы видны голые кирпичные стены, все черные от копоти. Вокруг, на большом расстоянии, разбросана полусгоревшая мебель – похоже, что пытались спасти из огня все подряд, но не спасли ничего. Одинокий обломок водопроводной трубы до сих пор продолжает испускать веер брызг. Вода собирается в ручеек и течет в мою сторону. Похоже, Бецкой до них добрался. Огонь здесь бушевал во всю.

Как мне надоело все это. Мои дни и ночи как черные и белые клавиши фортепиано: я играю по ним все ту же гамму – и всегда только вверх и разгоняясь. Каждая моя секунда как капля, падающая в горизонтальный колодец памяти – я успеваю только проводить ее глазами, но она уменьшается и пропадает навсегда. Зачем все это? Я лег в траву и стал смотреть в небо. Обыкновенное земное небо – но как редко мы его видим. Вокруг меня поднимались сухие ветвящиеся стебли; сильно пахло полынью; звуки вокруг были совершенно особенными – такие могут быть только на высыхающем осеннем лугу. Где-то ужасно далеко прокукарекал петух, и красная капля солнца стала вытекать из облачка, висящего над самым горизонтом. Зачем все это вокруг нас? Зачем я вижу это и чувствую это? Куда денется все это после моей смерти? Куда денется все это какой-нибудь час спустя, когда я займусь очередным насущным делом? И разве может столь совершенный мир когда-нибудь исчезнуть?

Дохнул легкий ветерок и принес обрывок газеты. Газета была за вторник, 11 сентября 2001 года. На первой полосе что-то о жизни некоей Матильды Наухацкой и басня о том, как изгоняли дьявола из матери Терезы. Еще какая-то ерунда о парламенте и о том сколько в нем политических сил. Да я и так знаю: ни одной.

Если что-то и есть там, так только политическое бессилие. Значит, на земле все так же спокойно. Этот мир слишком стабилен, чтобы в нем могло произойти что-то серьезное. Особенно сейчас, в эту пору бабьего лета, в начале сентября. В селах коровы, мыча, возвращаются с пастбищ, в городах дети играют с котятами, в офисах секретарши накидывают плащи и, собираясь уходить, кормят рыбок в аквариуме. Заводы выпускают мирные кухонные комбайны, а домохозяйки включают сериалы о вечной любви. Я снова лег спиной в колкую траву.