Шрифт:
На крыльце Иван услышал визг:
– Деда!
По ступенькам взбежал зеленый, на себя непохожий, Маркушка, прижался к Ивану и в дрожи повис на нем.
Солдат выпроводил их со двора. Ивана пугало, что Маркушка дрожит, держится за него и не плачет.
– Ничего, ничего, теперь домой, домой...
Маркушка будто ждал этих слов и заторопился:
– Скорее идем, скорее...
На рынке Иван променял кошелку на хлеб и помидоры, свернул на дорогу к горам и, когда город остался сзади, спросил:
– Тебя били?
– Нет, не знаю, - шепнул Маркушка.
– Что с тобой было?
– Ничего не знаю.
– Откуда тебя привели?
– Не знаю...
– Да ты что? Не велели правды говорить? Да?
– Ну да, стращали, грозили: все, говорят, услышим, если скажешь, и опять запрем.
– Во-о, и меня стращали. Бери, ешь...
Маркушка отстранил хлеб и толкнул Ивана в бок:
– Тес, вон идет какой-то.
За ними час за часом шел и насвистывал стражник.
Маркушка косился на него, облизывал шершавые губы, обливался потом, но отдыхать не хотел. Иван свел его с дороги и усадил на камень. Стражник на ходу как бы накололся на них глазами а тенге сел:
– Ну и жара.
– А ты, добрый человек, куда идешь?
– Я-далеко.
– А куда? Ты скажи правду...
– А ты что, поп или бог, что тебе правду надо говорить? Ишь, чего захотел-правды...
Маркушку трясла та самая лихорадка, которая обжигает все кровинки и которую можно только выплакать.
Место, где он даст волю слезам, было еще далеко. Там он наплачется, уснет на теплых руках матери, и вес, казалось ему, кончится. Он не ел, торопился, ночью разбудил Ивана и указал на спящего стражника:
– Идем, тес, пусть чорт спит.
Иван подчинился Маркушке, и стражник догнал их, когда из-за гор показалась мреющая крышами знакомая долина.
Маркушка отделился от Ивана и побежал. Иван с трудом доплелся до сада и в изнеможении вошел в мазанку. Маркушка пронзительно плакал и икающе лепетал о чем-то. Аграфена, бабка и Аииоим гладили его, хотели понять, о чем он лепечет, и набросились на Ивана:
– Чего вы там наделали? Нас обыскивали тут. Перерыли все...
Иван опустился на пол, но гнев подбросил его, усадил на табурет и опять подбросил. Все слушали его, не отрываясь от Маркушки, и цепенели:
– А за что?
Вместо ответа в мазанку вошла мутная тень, и бабка вскрикнула:
– Ой, смотрите!
Стражник лицом приник к окну, пошевелил усами и пошел прочь.
Х
По ночам Маркушка молил кого-то отпустить его, вскакивал, звал Ивана и вертелся по мазанке. Его поили водой и гладили по голове. Он засыпал, а по утрам оглядывал всех, выходил во двор, настороженно глядел за мазанку, за сарай и вновь ложился в постель. При виде еды он тряс головой и морщил желтое лицо.
Ивану опять стали слышаться голоса покойных детей:
пришли будто они с работы, доят корову, убирают двор.
Бабка все путала, нудно молилась и ворчала на Ивана:
– Во-о, дождался, старый пень. Думал, это тебе так пройдет? Нет, бог-это тебе не я. Я терплю, а бог, он БО!!
как, он сразу карает. Жили бы где надо, так нет, - к морю понесло тебя...
Молчание Ивана распаляло ее, она втягивалась в жалобы, в едкие слова, и длилось это до тех пор, пока Маркушка однажды не вскочил на колени и визгливо, заикаясь не закричал на нее:
– Не-не ругай его, баб1 Он не ви-виноват, ему голову про-про-ломили, топтали, взаперти держали. А в деревню мы с ним не-не поедем, не-не хотим. Иди, деда, ко-о-мне, ложись ту-ут.
Иван, заглатывая слезы, прижал его к себе, заснул и услышал: Маркушка перебирает его бороду и шепчет на ухо:
– Деда, сслышь? Сколько дней на море не были мы?
Там камней, не-небось, камней, сслышь?
– Камней?
– открыл глаза Иван и, глянув на зарю в окне, внес в мазанку девять мешочков: - Вот тебе каменья, бери все, перебирай, играй...
– Не, не-не надо этих, - отстранил Маркушка МРшочки.
– Ты сходи за свежими, по-погляди там, как они.
По-пойди, я ждать буду... По-пойди...
Иван в дрожи спустился к морю, водой промыл полные слез глаза и пошел. Редкие камни будто ждали его, но страх тянул назад: не спроста Маркушка разбудил его и послал к морю. Во двор Иван входил настороженно, удивился стоявшей в мазанке тишине, в оторопи открыл дверь и просиял.
Маркушка ел кашу, бабка, Аграфена и Анисим глазами помогали ему. Отложив ложку, он потянулся к винограду, затем вышел с Иваном на плиту у ворот, оглядел принесенные им камешки и сказал: