Он держал ее в кругу, пока она плакала и раскачивалась, сидя на коленях. Когда она затихла, он помог ей подняться на ноги и отвел к целителю, где им обработали раны. Потом привел ее в маленькую хижину, отданную им отцом. Той ночью Сольвейг искала его объятий; она прижималась к нему до самого рассвета.

А потом поднялась и превратилась в камень.

Конечно, Магни понимал. Всего за неделю столько горя — это подкосило бы почти любого. Он знал, что она будет бояться разрушения в своем горе и будет бояться себя отпустить. Какой бы храброй Сольвейг ни была в бою, больше всего на свете она боялась своих собственных чувств. Только недавно она начала воспринимать их как силу, которую следует принимать, а не как слабость, которую нужно подавлять.

Горе настолько сильное, что подгибались колени и слезы лились потоком — только тот, кто овладел мудростью чувств, мог увидеть в нем силу. Сольвейг была лишь новичком. Поэтому она превратилась в камень и заперла свои чувства на замок. Все.

Любому, кроме Магни, она казалась сильной и здоровой. Каждый день она работала вместе с остальными над восстановлением Гетланда, и каждый день после обеда она сидела с Магни и его отцом, и они разрабатывали план возвращения в Карлсу — как доберутся, какие припасы возьмут с собой, как будут кормить людей.

Его отец снова и снова настаивал на том, что они должны переждать зиму в более умеренном климате Гетланда и начать восстанавливать Карлсу, когда вернется солнце. Сольвейг упорно отказывалась. Карлса была ее родиной. Она была владением ее отца более двадцати лет, и Сольвейг настаивала, что бесчестит его каждый день, оставляя в опустошении.

Магни пошел бы с ней, куда угодно, но он был согласен со своим отцом. Даже в теплое время года жителям Карлсы пришлось бы нелегко; создать что-то из ничего было тяжелой работой, а создать что-то из руин — вдвойне. Просить их взяться за тяжелую работу в условиях долгой северной зимы казалось суровостью, если не жестокостью.

Он и сказал это, только более мягкими словами, и получил в ответ холод, такой острый и плотный, что камень превратился в стекло.

Сегодня его отец высказался в более резких выражениях, назвав Сольвейг глупой и безрассудной — и, что было еще хуже, эгоистичной. Ее искусно созданное самообладание пошатнулось, и она выбежала из зала.

Впервые за долгое время Магни не последовал за ней и не попытался остановить.

Так что теперь он стоял на причале и смотрел на пустынное море. С момента отплытия Астрид и Леофрика прошло десять дней. В случае обычного путешествия домой этого времени хватило бы, чтобы подготовить людей и корабль к отплытию — так что надежда увидеть корабль на горизонте превращалась из фантазии в возможность.

Магни нужна была его мать. Он был мужчиной, которому исполнилось целых двадцать лет, но прямо сейчас ему нужна была мама. Мудрость Ольги указала бы ему способ оттащить Сольвейг от края, на котором она стояла.

— Ты должен пойти к ней. — Его отец встал рядом с ним.

— Я знаю. Но я не знаю, что ей сказать. Я всегда знал, как с ней поговорить, как достучаться до нее. С тех самых пор, как мы были маленькими. Но в эти дни она слишком далеко. — Он вздохнул и высказал свои недавние мысли вслух. — Мне нужна мама.

Его отец печально усмехнулся.

— И мне, сын мой. У меня разрывается грудь от того, что я нахожусь вдали от нее. — Леиф опустил взгляд на свои руки, раскрытые и обращенные вверх, и затих. Когда он заговорил снова, казалось, что он говорит откуда-то с расстояния, таким далеким был его голос. — У меня есть дочь, которую я почти не держал на руках. Если они не вернутся до следующего лета…

Северный ветерок, ледяной почти по-зимнему, взъерошил их волосы, и его отец вздрогнул.

— Мои дни налетов сочтены. Когда Ольга и Диса вернутся, я сделаю так, как давно хотела твоя мама, и перестану ходить в походы. Ты будешь руководить набегами Гетланда.

У Магни отвисла челюсть, и мысли о Сольвейг отошли на задний план. Его отец всегда говорил, что будет совершать набеги до тех пор, пока будет занимать кресло ярла, и что ни один ярл не должен посылать других сражаться в битвах, в которых не будет сражаться сам.

— Не уходи, отец. Я не готов. — Магни услышал, как его слова перекликаются с теми, которыми Сольвейг умоляла своего умирающего отца, и его сердце дрогнуло от воспоминаний о печали того дня.

С тех пор не прошло и трех недель. Так много изменилось.

Отец притянул его к себе и обнял за плечи сильной рукой.

— Нет, Магни. Я пока не собираюсь покидать кресло ярла. Предстоит слишком много работы. Когда Гетланд снова станет сильным, а Карлса восстановится, когда вы с Сольвейг поженитесь, когда пятно чумы Толлака с наших земель будет полностью смыто, тогда мы втроем сядем и поговорим об объединении нашего мира. — Его глаза впились в Магни. — Я бы уступил свое кресло королю, Магни.

Если он не был готов стать ярлом, то уж точно не был готов стать королем.