Она никогда не задумывалась об этом; но, с другой стороны, она никогда не искала его в его одиночестве. Это Магни всегда вмешивался в ее одиночество, и почти всегда правильно. Он знал, когда ей действительно нужно было побыть одной, и когда она просто убегала.

Он всегда был там, где она нуждалась в нем, понимала она это или нет, но Сольвейг не приходило в голову, что ему тоже нужна поддержка.

Она должна стать лучше для Магни. Было недостаточно того, что он знал ее. Ему нужно было знать, что и она, Сольвейг, тоже его знает. Ей нужно было показать ему, что она все понимает.

Он изобразил улыбку и попытался встать, но она вовремя пересекла комнату, чтобы остановить его. Положив руки на широкие плечи Магни, Сольвейг удержала его на месте.

— Ты устал.

Сняв ее руки со своих плеч, он сложил их вместе и поцеловал.

— Да. Работа тяжелая, и повсюду — следы страданий, на которые мы обрекли наш народ.

— Мы не смогли бы победить в прошлом году. Если бы мы проиграли, то наш народ страдал бы бесконечно.

— Я знаю. И все же мы не страдали, а они…

— И мы вернулись и уничтожили Толлака. — Его сожаления были ей знакомы; у нее были все те же мысли и сожаления. Успокоить его сожаления было легче, чем ее, и, успокаивая его, Сольвейг успокаивалась сама. Она взяла Магни пальцами за подбородок, ощутив мягкость бороды, и приподняла его голову.

— Мы поступили правильно, и люди это знают. Помнишь, они помешали нам войти в Гетланд, зная, что нас слишком мало и мы слишком измотаны, чтобы победить.

На красивом лице Магни появилась улыбка, и он притянул Сольвейг к себе, чтобы она встала между его ног.

— Мне приятно чувствовать твою поддержку.

— Опирайся на меня чаще. Твоя поддержка у меня есть всегда. — Она запустила пальцы в распущенный шелк его волос.

— Нет, это не так. Ты принимаешь мою поддержку только тогда, когда она тебе действительно нужна. Как и я.

Она наклонилась ближе.

— Неужели я настолько слабее тебя?

Сольвейг не хотела, чтобы это прозвучало как жалоба или вызов, но Магни убрал с лица улыбку и легко двинул ее бедра.

— Нет. Но твоя ноша тяжелее. Люди видят меня и думают: «Вот идет Магни. Он хороший человек. Каким хорошим ярлом он когда-нибудь станет».

— Так и есть, и ты станешь.

Он кивнул.

— Я верю в это. Я знаю, чего стою. Но это человеческое бремя. А когда люди видят тебя, то думают: «Вот идет старшая дочь Грозового Волка и Ока Бога. Насколько ярче будут сиять их звезды, объединенные в одном теле?» Они назвали тебя в честь самого солнца, Сольвейг. Вот насколько ярко ты должна сиять.

Она чувствовала бремя, о котором он говорил, в словах, которые он использовал, и горе от потери родителей железной хваткой сдавило ей горло.

— Но ты и в самом деле сияешь ярко как солнце, — продолжал он. — Ты достойна своего происхождения, и иметь честь любить тебя и быть твоей опорой, когда тебе нужно опереться, — ты делаешь меня сильнее, Сольвейг Солнечное Сердце.

Звук этого имени ударил, как плеть, и Сольвейг вздрогнула, но Магни не отпустил ее. Это было то, чего она хотела всю свою жизнь — быть чем-то большим, чем просто дочерью своего отца. Найти свою собственную историю.

Теперь у нее это было. Она слышала истории о смерти своих родителей и о том, как она сражалась, защищая их. Даже она сама не могла сказать, где правда, а где вымысел, придуманный, чтобы создать новую правду; у нее самой были несовершенные и неполные воспоминания о том дне. Но не чувства. Она помнила ощущения того дня в мельчайших подробностях и с тех пор переживала их заново каждый день.

Она сделала себе имя. Смерть ее родителей превратила ее в легенду. Завтра она станет ярлом, которым они и хотели ее видеть. То, что произойдет дальше, сделает ее, Сольвейг, чем-то значимым в их мире.

Но в сердце, о котором люди теперь думали как о солнечном, она всегда была только Валисдоттир. Она носила это имя со дня своего рождения. С того дня, как солнце осветило полночь.

Имя, которое сдерживало ее почти всю жизнь.

В тишине, вызванной ее мучительными мыслями, Магни прошептал:

— Мы снова отстроим Карлсу, и я останусь с тобой. У тебя снова будет свой дом.

Этими словами мужчина, стоявший перед ней, прогнал прочь ее болезненные мысли.

— Теперь я дома, Магни. — Она положила руку ему на грудь, прямо над сердцем. — Это мой дом. Ты — мой дом.

— Сольвейг, — пробормотал он, когда она наклонилась, чтобы поцеловать его.

Когда его руки сомкнулись вокруг нее, и он опустил ее на кровать в крошечном домике, который когда-то был наполнен надеждой на новую любовь, Сольвейг почувствовала, как тяжесть свалилась с ее плеч, как будто она сбросила мех, вернувшись домой после холодной погоды. Магни и был ее домом. Где она была, кем была, что ждало ее впереди — все это обрело смысл, когда она увидела это сквозь светящиеся окна его глаз.