Гай тяжело вздохнул:

– Это очень длинная история. Раз ты пообещал не трепаться, я тебе ее расскажу, только учти, что правды не знает никто, кроме Бальба, Пизона, Кальпурнии, Квинкции и Калавия. Поэтому, кроме них – никому.

Каллимах кивнул, наполовину энергично, наполовину ошарашенно.

– Отлично, - резюмировал Гай, - Тогда слушай.

Рассказ занял у него, по ощущениям, не один час и к делу они с Каллимахом вернулись только тогда, когда заходящее солнце осветило небо красноватым цветом. Встроенный в планшет искусственный интеллект справился с задачей составления фоторобота намного лучше, чем мог бы любой раб-художник – и в конечном итоге игра стоила свеч.

Но вся она не имела бы никакого смысла без следующего шага.

Найти каупону, в которой остановился Калавий, не представляло особого труда. Некоторые заведения на Субурре пережили его один раз и имели все шансы повторить свой успех во второй – и выбранное Калавием в качестве временного пристанища оказалось именно из таких.

Во всяком случае, Гай помнил эту каупону с самого детства.

Несмотря на открытую дверь, в большом зале на первом этаже все равно стояла стойкая вонь перегара. Доступные цены приводили к тому, что ближе к вечеру здесь невозможно было протолкнуться от желающих выпить.

В арендованной комнате Калавия не обнаружилось, поэтому Гай вернулся на первый этаж и, в попытке смешаться с местным контингентом, заказал себе вина, украдкой поглядывая на приветственно распахнутую дверь и придерживая свободной рукой сумку с планшетом. Здесь всегда хватало любителей поживиться всем, что не приколочено к полу, а уж тем более – тем, что висело на поясе у зазевавшегося типа в тунике с двумя красными полосами.

Чем больше проходило времени и меньше становилось людей в зале, тем более неприязненные взгляды на него бросал хозяин каупоны. За весь вечер Гай едва выпил две чаши вина, чем явно не удовлетворил его завышенных ожиданий.

До закрытия нижнего зала каупоны, Калавий так и не объявился, и Гаю пришлось уйти ни с чем. Однако, удача не покинула его в этот день окончательно – дома его ожидал один из отправленных утром к Скрибонии рабов, с набитой свитками сумкой в руках:

– Вот. Все, что смог найти. Там столько имен, что у меня в глазах уже рябит.

– За последнее время что-то есть? – Гай перевел на него настороженный взгляд.

Раб кивнул:

– Все. Оформлено так, что носа не подточишь.

Гай задумчиво почесал подбородок. Если уничтожить совсем все, это будет выглядеть подозрительно, но что, если…

– Давай сюда, разберемся, - Гай отобрал у раба сумку, - И можешь быть свободен.

Что, если не замахиваться на все?

Утро перед первым заседанием сената ознаменовалось невероятным столпотворением. Оно началось еще с атрия дома Пизона, продолжилось после того, как они с последним, кое как собравшись, все-таки вышли на улицу, и достигло своего пика возле храма Юпитера на Капитолии. Сенаторы и авгуры, что спешили в храм после обязательного жертвоприношения, терялись среди огромной массы зевак.

Реальность превзошла все самые смелые ожидания, и созванное Тавром заседание произвело настоящий фурор.

Широко распахнутые двери храма, - двери, что целый год снились ему заколоченными навсегда, - были совсем близко, но одновременно с этим очень далеко. Плотная стена людей расступалась крайне неохотно. Все считали своим долгом обязательно переброситься с ним хотя бы парой слов, что замедляло продвижение еще сильнее.

Даже в его бытность диктатором, было как-то поспокойнее, сейчас же все словно сума посходили.

Запыхавшийся и раскрасневшийся Бальб появился из ниоткуда. Вынырнул из-за очередной кучки зевак, и, смахнув пот со лба, без лишних формальностей сказал:

– Ну и народу собралось, насилу к вам пробился, - после чего по очереди поздоровался с ним и Пизоном.

Гай хмыкнул и оглянулся в поисках хотя бы какой-то бреши в рядах зевак.

Такой ажиотаж все-таки был редкостью. За свою долгую карьеру, он мог припомнить только два заседания, спровоцировавших подобное оживление – в начале его первого консульства[2], когда рассматривался первый аграрный закон, и за десять дней до декабрьских ид в год консульства Цицерона и Гибриды[3], когда решалась судьба сподвижников Катилины.

Остальные проходили в куда более спокойной обстановке.

– Как думаете, что Тавр так хочет обсудить? – спросил Бальб, выдергивая его из воспоминаний.

Ему ответил Пизон:

– У нас нет консулов, осталась всего пара преторов, а на юге сидит мятежник, готовый в любой момент ударить. Дай угадаю. Наверное… - он потер подбородок в притворной задумчивости, - Цены на зерно. Точно, их.

Гай прыснул в кулак, а Бальб хмыкнул:

– Да кто его разберет. Может и цены на зерно.