Наедине с Цирцеей Никиас по обыкновению молчал. Тем неожиданней оказался спор между ними, который Деми, отлучившись за травами, застала уже разгоревшимся. Не нужно было прислушиваться, чтобы понять недоверие Никиаса к колдовству Цирцеи. Или же, что верней, к любому колдовству.

– Я не буду переубеждать тебя, – насмешливо говорила Цирцея, – но колдовская наука создана людьми, что были одержимы мечтой приблизиться к богам по силе. Что лучше любых слов говорит о ее могуществе.

– Ни о чем это не говорит. Лишь о вечном неудовлетворении людей своей сутью. К тому же есть вещи, недоступные самим богам.

Цирцея бросила толочь травы в ступке, которые собиралась соединить с каплей крови нереид [38] . Внимательно вгляделась в лицо Никиаса.

– Колдовство не помогло тебе в прошлом, верно? Но это лишь потому, что ты не был знаком со мной.

Деми замерла, напряжение сковало тело. Даже Ариадна, сидящая в уголке, оторвалась от книги – что всегда делала с большой неохотой. Если Деми на Ээе зачаровывала близость магии, что творилась человеческими руками, и создание зелий из трав и порошков, то Ариадну было не оторвать от библиотеки Цирцеи, которую та собрала из книг с разных уголков Алой Эллады. По большей части они были посвящены колдовству, но кроме того, еще и истории мира. Среди них попадались книги настолько древние и редкие, что Ариадна за все свои жизни никогда их не встречала. Там, среди хрупких страниц, плетельщица зачарованных нитей с удовольствием и терялась. Однако теперь она смотрела на Никиаса во все глаза. Выжидающе, как и Деми.

Тайна, которую запеленали в черные ткани, готова была просочиться наружу, через брешь, нащупанную в Никиасе Цирцеей. Но он снова закрылся наглухо, залатал – для видимости – все свои изъяны. Прочитав это в потяжелевшем взгляде, Цирцея мягко сказала:

– Я могу помочь. Дай мне хотя бы попытаться.

– Нет.

Слово тяжелое, будто Сизифов камень. Неумолимое, словно кандалы.

Деми внезапно разозлилась. Люди многое отдали бы, чтобы избавиться от боли и страданий. И многим, особенно людям мира Изначального, о котором в ее памяти остались лишь разрозненные клочки, приходилось справляться самим. Потому что нет в их мире волшебных зелий, нет таких близких, за небесной завесой, богов и отмеченных божественной силой колдуний.

И теперь, когда перед Никиасом стояла, быть может, самая могущественная из них, ключ к избавлению от той напасти, что делала злыми его речи и глаза, в нем вдруг проснулось упрямство. Гордость. Или демон знает что еще.

Злость на него заставила Деми произнести:

– Может, тебе стоит прислушаться к Цирцее?

– А тебе-то что? – холодно осведомился он.

Ответ на этот вопрос был соткан из десятков лоскутков. Ей безумно интересно, что прячется у Никиаса под маской, что заставляет его так тщательно скрывать и лицо, и тело. Но отчего-то ей интересно и то, что у него внутри – в душе, непостижимой, словно космос.

– Может, я волнуюсь за тебя? – выпалила Деми.

Правда это? Неправда? Она толком не знала. Ее эмоции были перемешаны, сплетены в тугой клубок, подобный тому, что умела призывать Ариадна.

– Я для тебя чужак.

– Неправда. Ты приходишь ко мне почти каждый рассвет, чтобы напомнить, кто я. Вернее… – Деми запнулась, нахмурилась. – Раньше приходил.

Потом «просвещать» ее по утрам начала Ариадна и, судя по записям в дневнике, делала это куда мягче, деликатнее, чем Никиас. Но почему он перестал приходить? Могла ли Деми надеяться, что он больше не желал жалить ее словами?

Ведь и сейчас он торопливо отвел глаза.

– Ты постоянно рядом. Сначала ты защищал меня против своей воли, потом вызвался защищать мою жизнь сам… И при этом я ничего ровным счетом о тебе не знаю. Так помоги мне. Позволь мне тебя узнать.

Деми была уверена: Никиас откажется, снова закроется за щитом из молчания или едких слов. Но он лишь сложил руки на груди, прожигая ее взглядом.

– И что же ты хочешь узнать?

Многое. Очень многое. Но первым вырвался отчего-то самый незначительный из вопросов, что ее занимал:

– Почему ты называешься Никиасом? Почему не носишь имя своей души, как Ариадна, Фоант или Кассандра?

– Имя моей души ни о чем тебе не скажет. Ты не найдешь меня в своих мифах, в древней истории. Как обычные смертные, я ношу имя, данное мне новой матерью.

– Но ведь ты не обычный смертный, – вырвалось у Деми.

Губы Ариадны сложились в идеально круглую «о». Цирцея, хмыкнув, отвернулась. Даже не читая дневник, нетрудно было догадаться: все окружающие усиленно делали вид, что никаких странностей в Никиасе не замечают. Разумеется, исключительно при нем. Однако Деми решила идти до конца. Выпытывать у других, что с ним случилось, казалось неправильным – все равно что уподобляться сплетницам, шепчущимся у других за спиной. И все же ореол окружающей Никиаса тайны ее тревожил.

– Никто из обычных смертных беспрерывно не носит перчатки и маску, полностью закрывающие руки и лицо.

– Еще что-то? – ледяным тоном спросил Никиас.

– Почему ты носишь маски чудовищ? Почему выбираешь именно их?

Мантикора, Василиск, Лернейская гидра, Минотавр, если верить дневниковым записям. Маски, принадлежащие древним монстрам, и еще живым, и уже упокоенным. Деми и сама не знала, для чего отмечала каждую из них.

– Потому что я сам чудовище.

Деми сглотнула. Сбывались самые худшие ее опасения.