Она не понимала себя. Не понимала и того, что, глядя на нее, видели другие. С внешностью все просто: стройная девушка с блестящей темной копной волос и карими глазами. Но что люди думали о ней самой? Какая она для них?

– Никиас, – тихо позвала Деми. – Спасибо, что уберег.

Он, конечно, тут же ощетинился. Бросил что-то про цель и про пифос. Но на короткое мгновение Деми сумела увидеть его безо всей брони из плотно подогнанных друг к другу слоев отчужденности или неприязни. Уголок губы Никиаса дернулся, и он готов был уже улыбнуться. И пусть этого так и не случилось, завтра, когда Деми проснется, не помнящая ни мир, ни себя, его образ в ее голове будет соткан из не столь мрачных и жестких нитей.

А еще в ее голове мелькнула странное подозрение, что Никиас принуждает самого себя ее ненавидеть. Ведь тем людям, мысли о ком пропитаны ненавистью, не посылают улыбок.

Деми и сама не заметила, как они добрались до Мнемозины и Леты. Две находящиеся рядом реки разительно отличались от Стикса – впрочем, как и от обычных, живых рек Греции. Ни течения, ни солнечных бликов, потому что солнца в подземном царстве не было тоже. Вместо его лучей – туманная хмарь, сквозь которую из ниоткуда пробивался колдовской свет. Казалось, существовал он здесь лишь для того, чтобы царство Аида не потонуло в вечном мраке.

На мгновение Деми представила, что это Персефона все же принесла весну с собой в царство мертвых, а с ней и свет мира живых. Истина наверняка прозаичнее, но спрашивать она не стала. Иногда лучше оставить место для тайны, чтобы, услышав правду, не разочароваться в ней.

В пещере, через которую протекали Мнемозина и Лета, возвышался каменный трон. На нем восседала богиня памяти – статная, величественная, со спокойным, мудрым взглядом и собранными в элегантную прическу светлыми волосами. Ариадна и Никиас поклонились ей. Деми, что несколько секунд смотрела на Мнемозину широко раскрытыми глазами, опомнилась и повторила их жест.

Запинаясь от волнения, Ариадна объяснила цель их визита. Пока она говорила, из реки вышла худая девушка с прилипшими к спине темными волосами. В глазах ее застыла тревога, а пальцы нервно комкали ткань пурпурного пеплоса. Дочь богини раздора Эриды, Лета не являлась сестрой Мнемозине, и внешностью, и повадками была полной ее противоположностью. Но они – забвение и память – были двумя частями единого целого, как жизнь и смерть, как день и ночь, и не могли существовать друг без друга.

Богиня забвения замерла за спиной Мнемозины. Стояла, растерянно озираясь по сторонам. Деми с щемящей тоской видела в ней свое отражение. Так она смотрела на мир, пробуждаясь по утрам. Носительница странных чар, чьи воспоминания канули в Лету.

– Я не умею заглядывать в человеческие души, не умею читать прошлое или провидеть, – негромко, но веско сказала Мнемозина. – Однако я умею помнить. И я помню тебя.

– Жаль, я забыла, – прошелестела Лета.

– Ты приходила ко мне. К моей реке, к моим водам. Не знаю, что это был за ритуал, но для его совершения требовалось не просто выпить из Леты, а окунуться в нее. Видится мне – чтобы впечатать в твою душу силу забвения. Ты сделала требуемое, а затем, когда, как и все прочие, стала потеряна, тебя увели.

Деми подалась вперед, жадно вглядываясь в лицо Мнемозины.

– Я была не одна?

– Окунись она в мои воды, я бы могла сказать больше. А так моя память ничего о ней, кроме внешней красоты, не сохранила. Знаю лишь, что весь этот ритуал был продуман ею. Она командовала тобой, вела себя как царица.

– А я?..

– Ты выглядела как человек, охваченный безграничным отчаянием. Тот, что потерял, казалось, все. Все, кроме воспоминаний, но и их вскоре ты отдала.

Тишина сгустила воздух между ними, сбила его в плотную гущу, как молоко.

– Одно мы теперь знаем точно, – хрипло сказала Деми.

Обращалась она не к Никиасу, который наверняка торжествовал, упиваясь собственной правотой. Скорее, отвечала на вопрос, что мысленно задавала себе совсем недавно, чувствуя в горле ядовитый привкус горечи.

– Я трусиха. Я по собственной воле избавилась от воспоминаний и сбежала в другой мир.

Как она могла так поступить? Душу жгло изнутри, но глаза оставались сухими. Слезы выжгла волной поднявшаяся изнутри и захлестнувшая ее злость.

– Не вини себя, – мягко сказала Ариадна.

– Только себя мне винить и надо.

Говорят, воспоминания о собственных ошибках ранят. Зудят, как незаживающий шрам. У каждого есть о чем вспомнить бессонной ночью, отчего на себя досадовать. Но Пандора, что жила свою первую, богами дарованную жизнь, могла хоть что-то сделать. Исправить содеянное, хотя бы попытаться изменить. Даже не зная об оставшейся на дне пифоса надежде, она должна была обивать пороги божественных домов Олимпа и умолять хозяев ей помочь.