ЮРАСИК. Что мне делать теперь? Скажи! Я ведь в петлю уже лезть готов... Жизнь смысл совсем потеряла... Мутантом каким-то стал без всего... Жена с другим ушла, с работы, сказали, уволят... Нет, лучше умереть... Не хочу я жить таким, без всего...

ОЛЯ. О! Подожди! Я тут про Гоголя говорила... А как у него закончилась повесть-то эта, помнишь? Нет? ( Бросается к книжному шкафу. Роется. Ищет книгу.) Ты извини меня, Юрочка! Утром я так с тобой разговаривала грубо. Но я ведь не знала тогда... Как я себя ругала потом за это!

ЮРАСИК. Оленька, да ты что?

ОЛЯ. Ты сам говорил, что официант просто обязан "не заметить" неловкости, допущенной посетителем... Ведь так, да?

ЮРАСИК. Ну хватит уже! Я не официант!

ОЛЯ. О! ( Открывает книгу. Листает.) Вот! Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никакого правдоподобия: вдруг тот самый нос, который разъезжал в чине статского советника и наделал столько шуму в городе, очутился как ни в чем не бывало вновь на своем месте, то есть именно между двух щек майора Ковалева. Это случилось уже апреля 7 числа. Проснувшись и нечаянно взглянув в зеркало, видит он: нос! Хвать рукою - точно нос! "Эге!" - сказал Ковалев и в радости чуть не дернул по всей комнате босиком тропака, но вошедший Иван помешал. Он приказал тот же час дать себе умыться и, умываясь, взглянул еще раз в зеркало: нос. Вытираясь утиральником, он опять взглянул в зеркало: нос!.. ( Закрывает книгу. Ставит назад на полку. ) Ну, в-общем, дальше все ясно... Короче, нос оказался в печном хлебе... Вспомнила!..

ЮРАСИК. И что теперь будет?

ОЛЯ. Я думаю, раз у него нашелся, найдется и у тебя...

ЮРАСИК. В хлебе? А если не найдется?

ОЛЯ. Ничего, будем жить вместе, я буду тебя жалеть, кремом место это твое смазывать, может, снова вырастет... Говорят, любовь чудеса с людьми настоящие делает... А если нет, можно ведь и без него обходиться... Я знаю, живут люди по-всякому, у многих нет, и ничего, говорят, даже счастливы... Счастье - это ведь состояние души, а не тела... У нас будут с тобой платонические отношения...

ЮРАСИК. Да уж, скорее плутонические... От слова "плут", да? Только не выйдет все равно ничего! Как же я без него? Как?

ОЛЯ. Это сначала кажется, что страшно... А потом ничего... Человек, подлец, ко всему привыкает - это же этот сказал, я не помню, кто...

ЮРАСИК. Не смогу я так жить бесполым существом, Оля, не смогу... Надо мной же смеяться все будут, кому не лень...

ОЛЯ. А никто и не узнает. Мы будем хранить тайну за семью печатями... Молчок, зубы на крючок, да? Ты снова в ресторан свой ходить будешь, "Червячок", да? Блюда снова на подносе разносить будешь - у тебя это так красиво получается, как в кино. Я ведь когда тебя в первый раз с подносом твоим увидела, так сразу и поняла, что влюбилась. А ты еще так улыбнулся улыбкой своей голливудской... Нужно будет тебе только потом не забыть - зуб этот, который сбоку, поставить... А так все будет классно... А что касается меня, я еще годик проучусь, и тоже куда-нибудь устроюсь... С моим дипломом меня ведь хоть куда возьмут... Философы ведь нужны везде и всюду... Говорят, почти все руководящие работники - с философским образованием... Я считаю, что так и должно быть... Они должны уметь мыслить системно у себя там, наверху...

ЮРАСИК. Никчемная у меня жизнь... Да двадцати восьми лет прожил, а так ничего и не сделал... Концом только своим туда-сюда махал... Думал, это что-то значит... И работа-то мне больше потому и нравилась, что девчонок красивых много... Да только что толку? Эх! ( Растягивается на кровати.) Где найти счастье? Наверно, только в могиле...

ОЛЯ. Да что ты говоришь-то, Юрочка??

ЮРАСИК. Знаешь, перегревшийся на солнце скорпион сам себя жалит и умирает... Эх, если бы я так мог!

ОЛЯ. Что, неужели без этого жить не стоит? А? Я понимаю, конечно, что это наслаждение приносит безумное, что с этим жизнь приобретает вкус, но ведь можно же любить духовно...

ЮРАСИК. Конечно! Кто не может физически, тому остается только духовно, да?

ОЛЯ. И еще можно добиться больших успехов в труде, сделать карьеру... Сублимация - тоже иногда не так плохо...

ЮРАСИК. Зачем мне эти успехи? Зачем мне эта карьера? Все коту под хвост!..

ОЛЯ. Я слышала, что даже кастраты сексом заниматься могут...

ЮРАСИК.Я даже не кастрат, не импотент, я хуже... Я вообще никто, понимаешь, никто...

ОЛЯ. Как это там? Сейчас... ( Декламирует.)

Я - Никто. А ты - ты кто?

Может быть - тоже - Никто?

Тогда нас двое. Молчок!

Чего доброго - выдворят нас за порог.

Как уныло - быть кем-нибудь

И - весь июнь напролет

Лягушкой имя свое выкликать

К восторгу местных болот.

ЮРАСИК. ( Вскакивает ) Ты что?

ОЛЯ. Это моя любимая поэтесса, Эмили Дикинсон... Она, кстати, была старой девой, всю жизнь жила одна, учительницей работала в селе каком-то... Никто даже и не знал, что она стихи пишет... А после смерти нашли коробку из-под обуви, а в ней сложены листки бумаги, исписанные бисерным почерком... И по счастливой случайности все это не выбросили на помойку, а отнесли редактору местной газетенки, тот прочитал, ничего, понравилось, и отвез в город своему другу, тоже журналисту, а тот возьми да и напечатай небольшую подборку... Стихи заметили, и пошло-поехало... Так и появился классик американской поэзии, к тому же, женщина...

ЮРАСИК. Но мне-то от этого не легче... Что я, тоже должен стихи начать писать, чтобы славу после смерти получить, да? Будут про меня также, как ты про эту, рассказывать, говорить: "Жил в конце двадцатого века такой мудак, и, хотя у него между ног ничего не болталось, умел он стихи сочинять талантливые про импотентов и кастратов...", так, да?

ОЛЯ. Юра, расслабься! Ну ты что?

ЮРАСИК. Да не могу я уже расслабиться! Ты поставь себя на мое место. Представь, что у тебя бы ничего не стало, как бы ты себя почувствовала, а?