— Хорошо, вы получите калите, Гассан-реис.

3 сентября, Мессина, Сицилия

— К вам посетитель, ваше превосходительство!

— Разве кому-то было назначено? — не поднимая головы от расходной книги флотской казны, раздраженно буркнул Джованни Андреа Дориа, макнул гусиное перо в чернильницу, подчеркнул пару строк, едва не поставив жирную кляксу, и вдруг замер.

Доложивший о посетителе голос, принадлежал совсем не тому, кому положено. Дориа поднял голову. Так и есть: на пороге рослая фигура Виборы.

— Почему докладываешь ты? — удивленно спросил генерал-капитан, и, не дав вошедшему ответить, сразу же добавил, — сейчас я не собираюсь никого принимать. Пусть ждут.

Испанец, а, судя по характерному акценту, вошедший был именно испанцем, учтиво поклонился.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, но посетитель настаивает. Он заявил, что принять его — в ваших же интересах.

Глаза генерал-капитана расширились от изумления. Вовсе не должен телохранитель докладывать о посетителях, а этот, мало того, что делает чужую работу, так еще и имеет дерзость настаивать.

— Ты что, пьян? — начал было Джанандреа, и вдруг осекся.

По спине генерал-капитана пробежали мурашки.

«Пресвятая Богородица...»

Привыкнув к немногословности Виборы, уже много лет неотступно следовавшего за охраняемой персоной, как тень, не обременяя оную персону своим присутствием, генерал-капитал совсем стал забывать, при каких обстоятельствах испанец очутился в его свите.

— Пусть войдет, — дрогнувшим голосом пробормотал Дориа.

Вибора вышел, но сразу же вернулся, придержал дверь, впуская в кабинет рыжебородого человека, одетого по венецианской моде, но без каких-либо изысков.

Джанандреа недоуменно нахмурился: он ожидал увидеть совсем другого человека. Впрочем, этот тоже показался ему смутно знакомым. Где-то он его уже видел. Где? Не вспомнить.

— Ваше превосходительство, имею честь представиться — купец Алессандро Андретти, — отрекомендовался венецианец, в изящном поклоне смахнув рукой с головы малиновый берет.

Дориа сдержанно кивнул. Это имя он слышал впервые.

— Прошу простить мое вторжение, ваше превосходительство, но я не имел возможности попасть к вам на прием обычным порядком...

— Я никого не принимаю, — холодно произнес Дориа.

— Конечно, конечно, — заторопится купец, — я понимаю, дела военные, прежде всего...

Джанандреа досадливо крякнул. Он всего второй день в Мессине, но уже успел заметить, что любой уличный мальчишка лучше него осведомлен не только о целях и задачах объединенного флота, но и о том, что дон Хуан Австрийский ел сегодня на завтрак.

— Какое у вас ко мне дело? — спросил он тоном, совершенно недружелюбным.

Венецианец вдруг перестал раскланиваться, понизил голос и сказал:

— Вам привет от вашего давнего друга, мессира Диониджи.

Дориа вздрогнул, вскочил из-за стола и тут же вновь рухнул в кресло, ощутив, что колени внезапно стали ватными. Глаза генерал-капитана заметались, взгляд скользнул по невозмутимой физиономии застывшего в дверях Виборы, задержался на ней. Венецианец чуть повернул в сторону голову и, скосив глаза себе за спину, приказал:

— Оставь нас, Диего.

Здоровенные дубовые створки с грохотом затворились, заставив Дориа втянуть голову в плечи.

Широко известный в узких кругах под, не слишком приятным уху, прозвищем «Гадюка», телохранитель Дориа появлению венецианца Андретти удивился не меньше, чем генерал-капитан, но, в отличие от того, никоим образом не выказал своих чувств. Сказать по правде, в окружении Дориа не нашлось бы ни единого человека, кто бы осмелился предположить, что Вибора вообще способен проявлять какие-либо эмоции. Практически в любой ситуации он сохранял невозмутимость, хладнокровие и немногословность. Мрачный бородач, ростом чуть выше среднего, с длинными руками и ногами (настоящий божий дар для фехтовальщика), Вибора не выглядел здоровяком, но фигуру имел подтянутую, подвижную. Загорелый дочерна, обликом он походил на мавра. Собственно, не случайно — он и был мавром.

Год Господа нашего, тысяча четыреста девяносто второй, в объединенном королевстве Кастилии, Леона и Арагона был отмечен сразу тремя знаменательными событиями. То из них, что случилось последним, отнес к великим, со свойственной ему самоуверенностью, всего один человек, командовавший в тот момент тремя суденышками, затерянными в безбрежной дали Западного океана. Другое, произошедшее двумя месяцами ранее, прозвучало несравнимо громче, вызвав бурное ликование добрых католиков и отчаяние евреев, обязанных или креститься, или убраться с всех территорий подконтрольных испанской короне в трехмесячный срок. И, наконец, третье (которое правильнее считать первым, ибо таково оно было, как по времени, так и по значению), сделавшее возможным другие два, грянуло, как пушечный выстрел — во второй день Нового года пала Гранада, последняя испанская крепость мусульман.