Ну, про ватерклозеты, это я — образно. Нашли бы ему наказание и без ватерклозетов.

Я дал короткую очередь. Патронов у нас маловато. Один из фрайкористов упал. Ну, хоть так…

На поезде мы далеко не уехали, пришлось его бросить. Германцы взрывать железнодорожные пути не стали, просто их разобрали. Сняли один рельс. Вроде и не много, а дальше ехать нельзя.

Умные и бережливые они. Зачем что-то портить, если можно всё по уму сделать. Установят они рельс на место и все дела.

Хорошо, что тогда мы от них отстрелялись и в отрыв ушли.

Каждый петроградец из нашего отряда нескольких германцев стоит. Пусть даже пяти или десяти, но против нас сейчас — их тысячи и тысячи. Нет, не прямо тут в шеренги выстроились. Нам почти через всю Германию пройти надо, а там войск сейчас хватает.

Не удержались всё же спартакисты в Берлине. Это, оказывается, не они хвостами крутили, а те, кто им на смену пришли. Что сейчас с Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом? Одному Богу известно.

Я снова дал очередь. Короткую.

Опять минус один фрайкорист.

Не так далеко от железной дороги, по которой мы уже не могли двигаться, наш отряд наткнулся на какое-то сельскохозяйственное предприятие. Даже вывеска так имелась соответствующая. Хозяин его, скорее всего, где-то наверху хорошие связи имел. Почему? Автомобили по всей Германии давным-давно в пользу армии мобилизовали, а какие забыли — спартакисты этот недочет исправили. Тут же целых три грузовых машины имелось. Мы их и взяли себе по законам военного времени.

Еле и разместились. Это потом нас всё меньше становилось. Одного петроградца потеряли, второго, третьего, десятого, двадцатого…

Сейчас на полянке нас уже с гулькин нос было.

Что мы так кому помешали?

Персональную награду за нас назначили?

Морды наши не понравились?

Куда не сунемся — везде нас с распростертыми руками встречают… Цып, цып, цып — идите сюда голубчики, мы головушки-то вам оторвем.

— Нинель!

Опять этот Сормах!

А, правильно! Молодец, вовремя мне подсказал!

Я сменил позицию и опять дал очередь. На этот раз длинную. Деваться просто было уже некуда. Мертвым патроны ни к чему.

Километров двести мы всё же проехали и прошли. Машины тоже пришлось бросить. Не много на них мы и покатались.

Вот бы леса тут были как в Вятской губернии! Двигались бы мы по ним и двигались, так и до России-матушки дошагали.

Тут же — лесочек, перелесочек замухрышистый, чистое поле, а вот — опять городок, городок, деревенька…

Не, здесь особо не попартизанишь.

Близко подпускать фрайкористов нельзя — ручными гранатами закидают. Умеют германцы такое делать, по фронту я это ещё помню.

Нас становилось всё меньше и меньше. Один петроградец перестал стрелять, вот ещё один голову в землю уткнул…

— Что, Нинель, тут мы и останемся?

Сормах потрогал рукой свою перевязанную голову. Вчера ещё ему по ней прилетело. Сменить бы бинт уже надо, а некогда.

— Прорвемся…

Сказал я это так, сам не веря. Какой там прорвемся…

Минуты нам уже остались.

Вот и до гранат дело дошло. Это — с вражьей стороны. Мне, и метнуть было нечего — все свои гранаты я давно потратил.

— Как там Ленин, интересно?

Неожиданный вопрос мне Сормах задал, совсем неожиданный. Сам на краю могилы стоит, а про Владимира Ильича спрашивает.

— Я думаю — хорошо.

Что другое мог я сказать?

— Это — главное. — Николай Гурьянович улыбнулся. — Будет жив он и всё наладится.

Глава 42 Контузия. Какая уже по счёту?

Вдруг в тылу фрайкористов засвистели.

Не понял…

Им нас дожать вот-вот совсем мало осталось, а тут — свистят. Командуют прекратить атаку.

Чудеса…

Впрочем, на войне я ещё и не про такое слышал. Если честно, такой бардак иной раз бывает, что специально придумывать будешь — не получится.

Сормах заорал, чтобы мы в отступающих не стреляли. Патроны берегли.

Ну, не будем, коли так приказано.

— Что это? — я к Николаю Гурьяновичу поближе подполз, за плечо его тронул.