— Подсади!

Сормах у первого же разбитого окна остановился и мне на него показывает.

Что, он через него собирается внутрь вагона влезть?

Оказалось, пока — только заглянуть. Узнать, что там с ящиками.

Я руками в стенку вагона уперся, присел, а эта громадина мне на плечи залезла.

Мать моя женщина! Чувствую, что внутри у меня что-то даже как бы треснуло!

— Вставай! Видишь, низко мне!

Вставай… Легко сказать. Пудов шесть, наверное, в Сормахе. Уж не меньше…

Встал, а что делать?

Тут вдруг тяжесть на моих плечах полегчала. Нет, Сормах внутрь вагона не влез, а только на низ оконного проема навалился.

Спрашивать я его ничего не стал. Вниз спустится — сам расскажет.

— Гранаты есть? — стоящий на моих плечах задал мне вопрос.

Он, что — издевается? Какие гранаты? Я сейчас в сапогах на босу ногу, хорошо — шаровары успел натянуть!

— Нет, — хрипнул я в ответ.

Сам стою и терплю. Пусть там Сормах всё хорошо рассмотрит.

Тут вдруг без всякого предупреждения Николай Гурьянович с моих плеч вниз сиганул. Когда он уже приземлился, где-то со стороны зданий вокзала пулемет заработал и по горелому железу у меня над головой очередь хлестанула.

Э-э-э! Так и убить ведь можно!

— За мной! — количеством слов команды Сормаха сегодня не радовали.

— Стой тут!

Сам он по лесенке в вагон начал подниматься, а меня внизу оставил. Честно сказать, не понял я его задумку.

— На! — мне были протянуты две ручные гранаты.

У самого Сормаха такие же из-под ремня выглядывали.

— Туда беги и в окна брось! — Николай Гурьянович указал мне на дальний от нас конец сожженного вагона петроградцев.

Я сделал как было приказано. Сормах в это время занимался другой половиной вагона.

Сердчишко у меня при этом трепетало — пулемет-то со стороны вокзала почти не умолкал. Хорошо, вагон у петроградцев блиндированный и пулеметные пули его не прошибали.

— Поехали, поехали!!! — Сормах орал, а при этом ещё и мне рукой махал, сочетал вербальное и невербальное.

Я ждать себя не заставил — скорее нам надо с этой станции убираться.

Вагон дернулся и мы покатили, всё быстрее и быстрее. Вслед нам стреляли, но какого-то значимого эффекта это не имело.

— Что с ящиками? — чуть отдышавшись задал я вопрос Николаю Гурьяновичу.

— Сгорело внутри вагона всё, лежат на полу какие-то железины черные, проводки путаные, стекло битое… — отозвался Сормах. Вид у него был крайне задумчивый.

— Значит — нет больше машинки?

— Нет. — Николай Гурьянович не отрывал взгляд от окна, что-то там будто всё разглядывал.

— Зачем тогда мы гранаты кидали? — решил я прояснить для себя приказ Сормаха.

— Так оно надежнее будет, — покачал головой Сормах и наконец перевел глаза с окна на меня. — Подстраховались.

— Надежнее, — изобразил я из себя эхо.

— Всё, Нинель, думаю я — далеко ли мы сейчас по Германии уедем. Вон как теперь нас тут встречают. Эти, на границе, нас не ждали, а сейчас по линии сообщат и на следующей станции нас ой как приголубят…

— Бросать поезд будем?

Умозаключение Сормаха имело под собой веские основания.

— Может, и придётся.

В голосе Николая Гурьяновича радости не чувствовалось.

Глава 41 Полянка

— Нинель! Слева обходят!!!

Да, вижу я, Николай Гурьянович, вижу…

Справа — тоже обходят. Обошли уже.

Впереди перед нами — опять же фрайкористы.

Позади, скорее всего, тоже уже к нам подбираются.

Да и нет у нас тыла — кружком мы сидим. Вернее — лежим на какой-то полянке.

Зажали нас. Можно сказать — не по детски. Фрайкористы — народ тёртый, всё больше из солдат, что Великую войну прошли.

Прошли, проползли, прошагали…

От таких — пощады не жди. В живых не оставят. Крепко они знают, что лучший враг — мертвый враг.

Вот так как-то.

— Нинель!

Что ему опять надо?

Куда он снова мне пальцем тычет?

Вижу, вижу, что поднялись. На стальных шлемах уже хорошо намалеванные черепа с костями рассмотреть можно.

Фрайкор, это тебе не кайзеровская армия. Тут некоторые вольности имеются. Попробовал бы кто при Вильгельме на своем стальном шлеме череп с костями изобразить. Скорее всего, долго бы ватерклозеты драил…