Надежда вспыхнула с новой силой: он жив. Он дождётся.

Надежда — пустое чувство, — вспомнил я слова отца Прохора.

Кишки скрутились узлом, на язык хлынула кислая горечь. Только не хватало, чтоб меня вырвало…

На всякий случай я открыл окно, в лицо ударила свежая и холодная ладонь ветра.

Пахнуло снегом, солью, на фоне тёмно-серого неба я различил высокий шпиль и понял, что нахожусь в районе Адмиралтейства.

Ночью пробок нет. Можно вообще не останавливаться — даже на светофорах.

И я поднажал.

Двигатель Хама натужно взревел, машину бросило вперёд, и внезапно, но очень отчётливо я ощутил, что шеф где-то рядом.

Этого района я совсем не знал, даже на ночной экскурсии здесь не был ни разу.

Пятиэтажки сменились особняками в собственных садиках, улица сузилась, из-за заборов свешивались голые ветки плодовых деревьев… На миг показалось, что вот сейчас я поверну — и там будет наш особняк, а в нём — Алекс и Антигона, оба живые и невредимые, и всё будет хорошо…

Я моргнул.

Сколько по всему Питеру таких тихих райончиков, которых не коснулись ни перестройка, ни более поздние лихие времена?

Не важно. Где-то здесь обретается Алекс. И чёрт меня побери, если я его не отыщу.

Вот. Черепичная крыша, высокий забор, железные ворота.

Все мои чувства утверждали, что шеф там, внутри.

Я проехал мимо.

Свернул один раз, другой, выехал на соседнюю улицу, проехал и её, и только потом загнал Хам в узкий переулок и выключил двигатель.

Меня никто не преследовал.

Но береженного и Господь бережет.

Заперев машину, я двинулся обратно к особняку.

Сколько раз мне приходилось вот так перепрыгивать через забор, в поисках притаившегося в угольном сарае гуля, прячущейся среди картошки в погребе стригги, затаившегося в саду, среди веток терновника, мстительного духа?..

Со временем выработалась даже особая техника.

Отыскать тихий неприметный для посторонних глаз угол. Быстро перемахнуть через забор — собаки обычно меня боялись, и благоразумно не подавали голоса.

И только кошки, если попадались на пути, смотрели надменно и неприязненно, чуя конкурента.

Подпрыгнув, я ухватился за основания пик, подтянулся, перебросил ногу, другую, спрыгнул во двор… Накатило дежа-вю. Сегодня я уже всё это проделывал.

Главное, чтобы никто не начал стрелять, — мелькнула мысль. — Район тихий, люди спят. Будет неудобно.

Пригибаясь, я подбежал к окну и заглянул внутрь.

От зрелища, которое предстало моим глазам, скулы свело дикой судорогой.

Во рту появился привкус крови: я прикусил язык.

В глазах потемнело, и стоило огромного труда удержаться, чтобы не разбить стекло кулаком.

Как же так?.. — думал я.

Почему?..

В гостиной были люди.

Гиллель, отец Прохор, Тарас со своим другом мастифом, Мириам… И конечно же, Алекс.

Свободно сидя за столом, откинув руку с зажатой в пальцах рюмкой, он заразительно смеялся.

Черноглазая беспокоилась зря: загипнотизированная её взглядом, Маша не могла дышать — не то, что говорить или двигаться.

Так и заколдобилась, под наполовину сдвинутой крышкой.

— Вылезай, — предложила тётенька. — Не бойся.

Но Маша только моргала, инстинктивно придерживая крышку одной рукой. Перед глазами стояло видение тёткиных зубов: были они острые, как у Рамзеса, и почти такие же большие.

Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие зубки?

Девочка из сказки, хотя и тёзка, никогда Маше не нравилась: глупая она какая-то.

Детская мудрость гласит: видишь что-то опасное — беги. Не надо стоять и хлопать ушами, словно тебе три года.

Но сейчас, в этот самый момент, Маша поняла: бывает такой страх, от которого не убежишь. Просто не сможешь.

И что тогда остаётся?..

Осторожно, чтобы не загремела, Маша опустила крышку ящика на пол, и выпрямляясь, ПРЫГНУЛА на тётку, выставив вперёд обе руки.