За дверью слышались шаги и сопение. Эти звуки навели Даниэля на мысль, что там, в коридоре, находятся люди, в глазах которых происходящее здесь выглядит ничем иным, как тайной встречей любовников. Вспомнив категоричное «никогда!» господина Олсена в отношении развода, Даниэль вернул себе самообладание.

– Экла, прежде ты ответишь на несколько моих вопросов. Между нами не должно быть тайн…- Он не понимал, зачем говорит это. Он просто тянул время. Ему не хотелось бросать себя и эту несчастную на произвол новых безумств, но вместе с тем он отчаянно боялся ее бесповоротного ухода. – Кем был твой отец?

Она ответила без тени удивления – вяло и равнодушно, как если бы речь зашла о ком-то неприятном или наскучившем:

– Мой отец был хорошим человеком. Он много работал, чтобы обеспечить мне достойное будущее.

– Давно ли он умер?

– Десять лет назад произошел несчастный случай… Это был золотой человек…- Экла опустила голову с видом наигранной скорби, но дрогнувшая нижняя губка выдала ложь.

Даниэль сжал зубы – она опять лгала, или «сочиняла», выдавая желаемое за действительное. Вранье стало ее привычкой, образом жизни.

– Хорошо. А теперь скажи правду, – спокойно сказал он.

Экла вскинула на него ошеломленный взгляд.

– Я не понимаю! Дэни, ты устраиваешь мне допрос? Почему вы все хотите меня допрашивать?!

Она поднялась, чтобы придать своим словам больший вес, но он схватил ее за руки и прижал к своей груди. В желании проучить его она предприняла слабые попытки вырваться, но Даниэль держал ее крепко. Спустя секунду-другую на ее устах уже блуждала блаженная улыбка, открывая взору прелестные ямочки на щеках, к которым так хотелось прикоснуться губами… Волна нежности подкатила к сердцу Даниэля; он с отчаянием сознавал, что не может удержаться на краю – желание любви, несокрушимое стремление к счастью пересиливали гранит разума и воли.

– Я всё устрою, – прошептала Экла, дрожа от страсти. – Тебе нужно немного потерпеть зловоние этого клоповника. После судьба воздаст тебе за лишения вдали от меня…

А Даниэль уже забыл свои честолюбивые планы. Аромат духов, атласный лоск кожи, пламя исступленных поцелуев – помутили разум. Он смутно понимал, что говорит совсем не то, что должен был говорить ради людей, которые нуждались в этой женщине больше него.

– Я хочу, чтобы ты была со мной… чтобы ты всегда была со мной…

Экла довольно улыбнулась, удостоверившись во власти своих чар.

– За нами подглядывают, – сказала она. – После у нас будет много времени побыть наедине.

На прощанье она крепко прижала его к себе, и от ее проницательного взгляда не утаился землистый оттенок его лица, темные круги под глазами и проступившая щетина над верхней губой.

– Что сделали с тобой сердечные муки! – весело заметила госпожа Олсен. – Ничего. Скоро мы будем вспоминать это как страшный сон. Если всё получится, то…

– Муж любит тебя. Он не позволит…- в забвении прошептал Даниэль, но Экла перебила его с мстительным выражением лица, какое появлялось у нее всегда, если она говорила о муже:

– Мне всё равно. Пусть подавится своей любовью. Наш брак был недоразумением, и я никогда не прощу Олсену тех слов. Никогда!

У двери она послала любовнику воздушный поцелуй, а затем скрылась. Припав к пыльному окну, Даниэль еще несколько мгновений мог наблюдать ее стройную фигуру, быстрой походкой пересекающую двор в направлении автомобиля.

– Она что-то задумала…- пробормотал он, не заметив близости одного из обитателей приюта.

– Ты нравишься этой дамочке только потому, что безропотно потакаешь всем ее прихотям. С тобой ей проще витать в облаках. – Корж неодобрительно покачал косматой головой. – Но ведь она «всё устроит»! Поглядим, что задумала твоя госпожа сочинитель…

Даниэль больше не ощущал за собой власти и значимости. Он был лишь промежуточным звеном в цепи, он оказался в руках сильнейших – в руках хозяев этой жизни. А маленький человечек так и остался маленьким человечком. День за днем, час за часом покорный раб ждал вестей от своей госпожи. Она редко приходила в Приют; ее письма были преисполнены злости на мужа и ослепительной жажды свободы. Что-то пошло не так, но влюбленная не сдавалась.

В одно из свиданий, когда Экла выглядела особенно усталой – упреки Олсена и слезы дочери совершенно измучили ее, – она дала Даниэлю денег, и он под скабрезные ухмылки теперь уже бывших сожителей перебрался в чистый номер гостиницы.

Даниэлю казалось, что в последнее время отношение бродяг к нему изменилось. С небрежно-приятельской ноты они опустились до откровенной вражды. Конечно, борец за любовь заслуживал больше симпатии, нежели апатично бездействующий тюфяк, готовый существовать на подаяние женщины. А Даниэль стал именно таким! Он пребывал в том состоянии, когда не знаешь, что делать и откуда ждать помощи. Кроме того, старая травма вновь напомнила о себе – юноша больше лежал, с тревогой вслушиваясь в отдаленные звуки гостиничной суеты.