Шрифт:
Ultima viva regum. [13] Его вендета закончена. Он может отступать. Роман все еще не понимал до конца, как смог решиться на такое…
Впрочем, он многого не понимал в последнее время.
Например, почему после гибели Александры он расстался с Фей Элиссон. А теперь особенно остро чувствовал одиночество, не зная, что ему мешает обзавестись новой нетребовательной подругой…
Не понимал свою дочь. Она могла бы учиться в лучших медицинских университетах мира… А вместо этого выносит горшки в районной московской больнице.
13
Последний довод королей /имеется в виду война/ (лат.)
Он не любил нынешней России. Он сотню раз твердил себе, что эта страна давно стала ему чужой. И не понимал, отчего после известия о московских взрывах он почувствовал себя так, точно разлетелся в щепки один из его личных домов. И вспомнились тогда родители и родители родителей… И славная полная повариха Катерина, у которой таскал он в детстве плюшки… И суровый дворник дядя Степан, нещадно охаживавший дворовую пацанву широкой метлой, невзирая на отцовские чины и регалии… И девочку-соседку по парте, румяную, светловолосую, с огромными бантами в тоненьких косицах. Имя стерлось временем, а вот косицы врезались в память… И уже в конце, устало прикрыв ладонью веки, подумал про свежий холмик с крестом на окраине небольшого степного городка, мимо которого по нестерпимо-синей речной глади, важно чавкая, проползает белый теплоход…
Он не понимал, почему, когда он думал об этом, появлялась ноющая боль в левой части груди, отдающая под лопатку. Наверно, приближалась старость…
Московская зима, несмотря на обилие предпраздничной иллюминации, по сравнению со штатовской или европейской, была хмурой и унылой. Длинный черный лимузин величественно скользил по продрогшим пасмурным улицам. Вокруг сновали машины, грязные, как бездомные собаки. Дорогой автомобиль остановился перед воротами больничного городка. Въезд не территорию воспрещался, но, приоткрыв окно, Роман протянул озябшему охраннику волшебную зеленую бумажку, и сезам отворился. Однако ездить на длинной машине по узким разбитым дорожкам оказалось тяжело и неудобно, и Роман ступил отполированными штиблетами в смачно чавкающее месиво не то мокрого снега, не то позднего дождя. Телохранитель спросил, идти ли ему с боссом, но Роман ответил отрицательно.
Он еще поплутал по неосвещенным дорожкам, поймав себя на глупой мысли, что попал в иную реальность. Но в ней жила его дочь. Нашел облупившееся здание с тусклой треснутой табличкой «Онкология».
Навстречу попался молоденький дежурный врач с темными от недосыпа кругами под серыми глазами. При имени Анны его взгляд потеплел и погрустнел.
– Посмотрите в 207-й. Здесь пройдете. – Он кивнул в сторону длинного коридора. Затем неожиданно спросил: – А вы, наверно, ее отец? Аня очень на Вас похожа. Вы, случайно, не врач?
Роман покачал головой.
– А я думал: у вас семейное, – сказал парень, смущенно улыбнувшись. – Мне иногда кажется, что она рождена для этой работы. Такая молоденькая и такая… – он замялся, с трудом подбирая подходящее слово, – добрая… Чувствительная… Большая редкость в наши дни…
Роману показалось, что речь идет не о его дочери, маленькой принцессе, наследнице миллионного состояния, а о какой-то незнакомой девушке, живущей в ином мире, где действуют иные законы и ценности тоже другие… Он промолчал, не зная, что ответить. Паренек спросил, нет ли у Романа сигаретки. Он полез в карман, но обнаружил, что оставил портсигар в машине и удрученно развел руками.
По полутемному коридору навстречу Роману долговязая гривастая девчонка в коротеньком мятом халатике толкала перед собой каталку, накрытую грубой тканью, из-под которой торчали желтые ступни. Роман отпрянул к стене. Дверь одной из палат открылась, вылез всклокоченный парень, зевнув, спросил девчонку: «Хочешь конфетку?» Та утвердительно мотнула головой, зашуршала обёрткой, сунула карамельку за щеку.
– Из седьмой? – парень кивнул на каталку.
– Угу, – снова мотнула гривой девица. – Там еще один остался. Тоже, наверно, к утру вывезем.
– Щас много мрут, – вздохнул парень, посерьезнев. – Жизнь такая…
– Слушай, – просительно протянула девчонка, устремив на парня многозначительно-лукавый взгляд, – отволоки этого в холодильник, а? Я уж затрахалась…
– Мы потом разберемся, с кем ты затрахалась, – подмигнул парень, одной рукой перехватив скорбный груз, а второй похлопав девчонку по тугой попке.
Роман кашлянул. Парень обернулся и напустил на лицо серьёзность.
– А вам что тут надо? Двести седьмая? Там! – Он махнул рукой в конец коридора и снова шлепнул девицу, которая на сей раз, заинтересованно оглядев Романа, строго шикнула.
Роман побрел по коридору, удивляясь причудливому сочетанию житейской мудрости, обычно не свойственной ребятам этого возраста, и раннего цинизма, который, вероятно, служил им своеобразной защитой при постоянном общении со смертью.
Дверь в «седьмую» была приоткрыта, и Роман увидел дочь. В беленьком халатике она сидела возле кровати, на которой лежал человек неопределенного возраста. Он дышал тяжело, редко и вместе с воздухом из его впалой груди вырывался хрип, похожий на храп. Видно было, что каждое слово дается ему с великим трудом. Но девушка его не останавливала, оттого что знала: скоро этот человек умолкнет навсегда. Ее маленькая теплая ладошка лежала в костлявой изможденной руке.